Книга Книга с пустыми страницами, страница 84 – Ольга Ларская

И последнее: «Я не жалею. Ни об одном дне. Ни об одном часе. Ни об одной слезе. Жизнь — стоит. Вся. Целиком. Даже та часть, которая — больно. Особенно та часть, которая — больно. Потому что боль — доказательство того, что ты любил. А если ты любил — ты жил.

Живи, Вейрен. Люби. И — смейся. Громко. Как я. Даже если Тихие Сумерки этого не одобряют.

Твой брат.

Алтейр.»

Вейрен плакал. Не тихо — громко. Впервые. С рыданиями, которые шли из глубины — из рёбер, из имени, из того места, которое помнило всё. Он сидел на камнях руин, среди кристаллов, среди следов своего мёртвого клана, и плакал, и золотые слёзы текли по щекам, и каждая — засыхала маленькой звездой.

Я села рядом. Обняла. Держала. Молчала.

Потому что некоторые вещи нельзя утешить. Можно только — быть рядом.

И я — была.

Три года. Тысяча девяносто пять дней. Если считать в четвергах — сто пятьдесят шесть.

Я перестала считать дни. Потому что — зачем? Дни не нужны, когда ты — в нём. Когда каждый день — страница, которую мы заполняем вместе. Когда счёт — не важен, а важно — содержание.

За три года мы построили — не только дом и кухню. Мы построили — жизнь. Настоящую. С распорядком, привычками, ритуалами, ссорами (да, мы ссорились; не часто, но ссорились; в основном из-за пустяков — он ломал стулья, я забывала закрывать чернильницу, он ходил босиком по мокрому полу и оставлял горячие следы, я слишком громко пела в душе, и его драконий слух страдал; ссоры длились минуты, потому что связь аэль не позволяла долго; обиду чувствовали оба, и оба — не могли её выдержать).

Библиотека была каталогизирована — полностью. Три зала. Двадцать три тысячи четыреста семнадцать единиц хранения. Семь томов каталога. Указатели: по авторам, по эпохам, по языкам, по темам. Мастер Рувен, получивший копию, написал: «Это — лучшая библиографическая работа, которую я видел за шестьдесят лет. Ты превзошла учителя. Я горд и уязвлён одновременно.»

Сад Серенис — цвёл. Травы росли, цвели, благоухали. Мама, приехавшая в третий раз, осмотрела сад и сказала: «Хорошая свекровь была бы.» И Вейрен — улыбнулся. Впервые при маме — полной улыбкой, обеими сторонами. Мама — охнула. Потом — отвернулась. Потом — протянула ему банку варенья и сказала: «Ешь. Худой.»

Тармен стал — частью нашей жизни. Не гостем, не посыльным — частью. Он прилетал каждые десять дней. Привозил почту, продукты, новости. Привозил котов (шестой и седьмой — да, популяция росла; остров становился кошачьим раем). Сидел с Вейреном молча, часами. Пил чай. Уходил.

Но однажды — остался. На два дня. Потому что — сломал крыло. В потоке, на полпути к Аэн-Тарису. Не серьёзно — трещина, которая срастётся за неделю. Но лететь — не мог.

Два дня Тармен жил у нас. В доме. На полу (мы постелили ему матрас, но он предпочёл пол; привычка полукровки). И эти два дня были — хорошими. Не потому что случилось что-то особенное. Потому что — трое. Трое вместе. За столом. За чаем. За тишиной, которая вмещала троих.

Тармен рассказывал. Впервые — о себе. О своей жизни. О своих родителях — мать-человек, отец-дракон из клана Каменных. О детстве — между двумя мирами, ни в одном из которых он не был — целиком. О полётах — рваных, болезненных, но — полётах. О котах — единственных существах, которые принимали его таким, какой он есть, без вопросов и без условий.