Книга Книга с пустыми страницами, страница 74 – Ольга Ларская

Надежда.

Мы восстановили сад за месяц. Папа прислал семена (через маму, через Тармена — длинная цепочка, но семена дошли). Мама прислала инструкции (десять страниц, мелким почерком, с рисунками, с пометками «поливать в полнолуние» и «разговаривать с рассадой, она это любит»). Вейрен копал — руками (в человеческой форме) и когтями (в драконьей — один раз, для особо упрямого корня, который не хотел вылезать). Я — сажала. Поливала. Разговаривала с рассадой (чувствуя себя глупо, но следуя маминым инструкциям, потому что мамины инструкции — закон).

Сад ожил. Через неделю — первые ростки. Через две — листья. Через месяц — цветение. Маленькие, скромные цветы — белые, голубые, фиолетовые — на грядках, которые копала его мать тысячу лет назад.

Вейрен стоял на краю сада и смотрел. Молча. Долго. Его лицо — нечитаемое. Его глаза — яркие, блестящие.

Потом — повернулся ко мне.

— Она бы тебя полюбила, — сказал он. Просто. Как факт. Как «небо голубое» или «вода мокрая».

И я — улыбнулась. И он — улыбнулся. И сад цвёл. И яблоки зрели. И коты ловили светящихся рыбок. И жизнь — продолжалась.

Как и должна.

Это не конец. Не ставьте точку. Не закрывайте книгу (ни первую, ни вторую, ни третью — а третья будет, потому что вторая уже заполнилась, и Вейрен снял ещё несколько чешуек, и переплёл, и обложка была тёплой, и пульсировала, и я сказала: «Сколько книг ты собираешься мне сделать?» — а он ответил: «Столько, сколько ты проживёшь» — и замолчал, и я поняла, что он думает о том, чего мы ещё не обсуждали: о том, что я — смертна, а он — нет, и мои годы — песчинки рядом с его столетиями, и однажды... но мы не обсуждали, и сейчас — тоже не будем, потому что это — не тот разговор, и не тот день, и не тот четверг).

Сейчас — утро. Раннее, розово-золотое, пахнущее яблоками и мятой. Я сижу на крыльце нашего дома. Того самого — маленького, деревянного, с новой крышей, с новой кухней, с расширенной кроватью, со скрипучим полом, который скрипит «привет» каждый раз, когда я ступаю.

Вейрен — внутри. Заваривает чай. Мятный. С мёдом. Идеальный. Я слышу, как он двигается по кухне — осторожно, тихо, стараясь не задеть полки (которые он повесил слишком низко, потому что рассчитывал на свой рост, а не на человеческий). Слышу, как чайник свистит. Как он наливает. Как несёт кружку ко мне — шаги, тихие, босые, по деревянному полу.

Он выходит. Ставит кружку рядом. Садится. Молча.

Я пью чай.

Он смотрит на облака.

Коты дерутся за рыбью кость (откуда рыба? Светящаяся? Они всё-таки поймали одну и не знают, что с ней делать).

Водопад поёт.

Кристаллы мерцают.

Ирисы — цветут. Чёрные, вызывающе чёрные, пахнущие ночью после дождя.

И я думаю.

Я думаю о том, что произошло. О четверге, который изменил всё. О книге, которая лежала в щели за стеллажом и ждала мои пальцы. О тексте, который расцветал под моими руками, как цветок, как рассвет, как улыбка. О почерке с наклоном влево. О словах, от которых я не спала ночами.

О нём.

О Вейрене. О драконе, который ждал тысячу шестьсот лет. О существе, которое снимало с себя чешуйки и переплетало книги, и писало дневники, и пело каждый вечер на балконе, и строило дом с деревянным полом, и считало вещи, которые хочет мне показать.