Книга Книга с пустыми страницами, страница 70 – Ольга Ларская

И — работа продолжалась. Несмотря на гостей. Несмотря на шум. Несмотря на мир, который ломился в нашу тишину, как непрошеный четверг.

Вейрен привыкал. Медленно. С каждым гостем — чуть больше. Чуть спокойнее. Чуть увереннее. Он начал отвечать на вопросы — не односложно, а развёрнуто. Начал показывать — библиотеку, водопад, поляну с ирисами. Начал рассказывать — о третьей эпохе, о клане Тихих Сумерек, о своём брате, о своей матери.

Он — открывался. Как цветок. Как дверь. Как книга.

И мир — входил.

Не быстро. Не весь. По чуть-чуть. По одному гостю, по одной истории, по одному вопросу.

Но — входил.

И Вейрен — впускал.

Потому что он больше не боялся. Не боялся мира. Не боялся людей. Не боялся того, что если откроется — разобьётся.

Потому что я — рядом. И если он разобьётся — я соберу.

Как он собрал бы меня.

Мост. В обе стороны. Всегда.

Мне тоже было непросто. Не с гостями — с тем, что наша тишина больше не была абсолютной. Я привыкла к тишине Аэн-Тариса, к его уединению, к его покою. Гости нарушали — не грубо, не злонамеренно, просто — своим присутствием. Своими голосами, шагами, вопросами. Своим существованием в пространстве, которое было — нашим.

Но я понимала: нельзя. Нельзя прятаться. Нельзя запираться. Нельзя строить щит вокруг острова — снова. Потому что щит — это то, что Вейрен делал тысячу лет. И щит — не спас. Щит — только отложил. А мир — пришёл всё равно.

Мы — часть мира. И мир — часть нас. И чтобы жить — нужно не прятаться, а впускать.

Каждого гостя. Каждый вопрос. Каждый шаг в нашу тишину.

И тишина — не ломалась. Она — расширялась. Вмещала. Как вода — камень. Как небо — облако. Как сердце — любовь.

Год. Целый год.

Триста шестьдесят пять дней, пятьдесят два четверга, двенадцать полнолуний (я считала — привычка библиотекаря), бессчётное количество кружек мятного чая.

В годовщину — ничего не произошло. Мы не отмечали. Не праздновали. Не устраивали ничего особенного. Просто — жили. Как обычно. Утро. Чай. Работа. Обед. Прогулка. Закат. Крыльцо. Тишина.

Но ночью — он заговорил.

Не так, как обычно. Не обрывками, не осколками, не камешками, брошенными в воду одно за другим. Целиком. Потоком. Рекой, которую прорвало.

Мы лежали в темноте. Рядом. На нашей кривой, скрипучей, расширенной кровати. Его рука — на моей спине. Горячая. Тяжёлая. Моя голова — на его груди. На рёбрах. На имени.

И он начал говорить.

— Мне было сто лет, когда я впервые понял, что не такой, как остальные. Не потому что я был странным — странность я осознал позже. Потому что другие — мои ровесники, драконы моего поколения — уже жили. Летали. Охотились. Дрались. Влюблялись. А я — ждал. Не делая ничего. Просто — ждал. Стоял на балконе и смотрел на облака. И не мог объяснить — чего жду.

Он говорил медленно. Выбирая слова. Как выбирают камни для кладки — по одному, по форме, по весу.

— Мать волновалась. Отец — нет. Отец говорил: «Пусть. Каждый дракон — своя история. Его — ещё не написана.» Отец был мудрым. Или терпеливым. Или просто — уставшим от трёх столетий жизни с матерью, которая волновалась обо всём.

Я улыбнулась в темноте. Он почувствовал — через связь — и улыбнулся тоже. Я ощутила движение его губ на своих волосах.

— Алтейр нашёл аэль, когда ему было сто двадцать. Её звали Ниэль. Маленькая, золотая, из клана Солнечных. Она смеялась так громко, что эхо летало по ущельям. Алтейр изменился за одну ночь — из шумного, бестолкового, избыточного мальчишки превратился в кого-то... тихого. Спокойного. Уверенного. Как будто нашёл точку опоры, которой ему всегда не хватало.