Книга Поцелуй победителя, страница 81 – Мари Руткоски

Кестрель зажгла фонарь, свет которого выхватил дом из темноты. Внутри было пусто, лишь метались тени от фонаря. Плитка на полу отражала свет. Кестрель шагнула в гостиную, будто ее подтолкнули. Здесь эхо раздавалось не так громко. На полу лежал паркет, и там, где раньше стояла мебель, остались светлые пятна. Дощечки, покрытые лаком, мягко блестели. Вилла была в полном порядке, хотя и простояла пустой много месяцев, так что вокруг дома все успело зарасти высокой травой. Нигде ни пылинки. Кестрель пошла дальше, заглядывая в комнаты. В одном из залов со стеклянными дверями, выходившими в сад, она остановилась. На встроенных в стену полках, разделенных специальными держателями, в безупречном порядке стояли ноты. Однако, просматривая тонкие книжечки и прислушиваясь к мелодиям, зазвучавшим в голове при виде нот, Кестрель вдруг поняла, что они стоят не совсем в том порядке, в котором их расставляла она.

Гэрранские произведения были распределены по композиторам (Кестрель словно увидела прежнюю себя: изящный призрак, приводящий в порядок ноты на полке). Валорианскую музыку — которой, к слову, было не много — упорядочили по такому же принципу. Но Кестрель никогда бы так не сделала. Валорианцы расставляли книги по цвету корешка, который соответствовал теме, а музыкальные произведения группировали по жанру. Кестрель снова посмотрела на ноты, вспоминая, как скучала по этим пьесам в столице. Она не стала просить привезти их, потому что хотела скрыть, что скучает по вещам, которые остались в родном поместье. Вспоминать о доме было тяжело, а признаваться в том, что она скучает, опасно.

Книжки с нотами расставил кто-то другой. Не она. Не валорианец. Кестрель вспомнила слова Арина: «Какое мне дело до музыкального зала?» Даже тогда это не было похоже на правду. Теперь тем более. Наконец она поняла, почему все-таки не ушла отсюда. Легкая, как перышко, мысль все еще парила где-то на границе сознания. «Ты знаешь, где еще встречала этот запах. Апельсин, уксус и сода».

Арин. Тогда Кестрель еще не вставала, лишь изредка приходя в себя, мучаясь от боли, а он спал в кресле у ее постели в комнате, принадлежавшей его матери. Потом Арин проснулся. «Спи дальше», — пробормотал он. От него пахло чем-то странным. Этот самый аромат. Кестрель сразу подумала, что Арин казался слишком чистым. Мягкое сияние лампы. Его низкий голос. Блеск глаз. Молчание. Сон.

Кестрель повыше приподняла фонарь, хотя глаза уже привыкли к темноте и свет больше не был так нужен. Кестрель обнаружила, что эта комната — пустое помещение, которое некогда заполняли вещи. Страх перед тем, что она может обнаружить внутри, уже не сковывал ее. Чувство одиночества отступило. Кестрель продолжила осматривать дом.

Ночь подходила к концу. Тени в углах таяли. Кестрель не замечала, что уже рассветает, — или замечала, но думала, что это проясняется у нее в голове, а не перед глазами. Она словно брела по чертогам своей памяти. Мать. Энай, ее няня. Любовь к тем, кого Кестрель потеряла, переполняла грудь. Вот и ее покои. Расписные стены. На стене в спальне, там, где раньше висела штора, одно слово: «Джесс». Они нацарапали это имя еще в детстве. Округлые буквы не удались, сплошные углы. Кестрель провела по ним пальцем. Почему-то она уже знала, что в покоях Джесс точно так же нацарапано ее имя. Кестрель вспомнила, как сжимала в руках булавку. Глаза защипало.