Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 86 – Айлин Лин

— Всё сходится, — небрежно обронил Морель и сделал пометку в своём блокноте.

Затем мы прошли в конторку, где подписали купчую. Селиверстов зачитал мировую вслух, смакуя обороты, Аренский подписал по доверенности, Пётр за товарищество, Костович за себя. Доплату, три тысячи триста шестьдесят, выложили на стол билетами Государственного банка. Громов пересчитал всё дважды и передал Костовичу. Потом была сборка, которая заняла остаток дня.

Костович командовал чужими механиками, и надо отдать им должное, ребята попались толковые. Узлы сходились туго, семь лет забытья давали о себе знать, и раза два Огнеслав Степанович останавливал работу, требовал греть деталь у горна и ждать.

— Не лезь ломом, я сказал! — гулко гремел его голос по помещению. — Лом ему… Ты ей ласку дай, прогрей, она сама сядет!

Механики поначалу недовольно переглядывались, а через час уже слушались его с полуслова и звали «Степанычем». Жозеф Карлович ходил вокруг, заглядывал, куда пускали, и всё, что видел, непременно записывал. Один раз он о чём-то спросил Костовича по-немецки, и тот ответил по-немецки же, длинно, с явным удовольствием, после чего оба посмеялись. О чём была шутка, я не совсем поняла, немецкий в Смольном давался Саше хуже французского.

Устав от шума, я всё же ушла вместе с Мотей в конторку. Няня заварила нам чай и разлила по кружкам, вынула из привезённой корзины румяные пирожки и вручила один мне. Мы пили чай и в окно наблюдали за двором. Савватеев с Громом что-то негромко обсуждали, Аренский и Селиверстов уселись на скамью у крыльца и оттуда, глядя на собак, о чём-то шептались.

К четырём пополудни мотор стоял собранный, у самых ворот, станиной на дубовых брусьях, к ним его и притянули болтами, чтобы на ходу не пополз. Ворота цеха распахнули настежь, чтобы тянуло выхлоп, и мартовский сквозняк живо выстудил помещение. Костович сам залил керосин, сам прогрел испаритель паяльной лампой. В итоге велел всем отойти и взялся за пусковую рукоять маховика вдвоём с самым крепким из механиков. Первый оборот вышел вхолостую. Второй тоже. На третьем мотор чихнул, выбросил клуб сизого дыма и заработал.

Звук у него был низкий, с таким утробным перекатом, что от него аж задрожали стёкла в окнах. Со стороны ворот в этот бас тут же вплёлся собачий вой, Буран с Громом голосили дуэтом, задрав морды, и Савватееву пришлось быстро увести обоих за сторожку. Вскоре восемь цилиндров один за другим выровняли ход, и вот этот огромный зверь затарахтел ровнее, без всяких перебоев, только выхлоп попахивал горелым маслом.

Я поймала себя на мысли, что стою, затаив дыхание. Одно дело — чертежи и цифры испытаний восемьдесят четвёртого года, и совсем другое, когда оно вот так гудит в десяти шагах от меня и пол отдаёт дрожью по ногам.

Механики заулыбались. Морель стоял ближе дозволенного и слушал, склонив голову набок, полуприкрыв веки. На его лице проступила довольная полуулыбка, будто это не двигатель рычал, а музыкант играл его любимую музыку.

Костович держал малые обороты минут десять. На просьбу Мореля «прибавить» кинул, не оборачиваясь:

— Подшипники сухие, семь лет мотор простаивал. Хотите рвать машину, рвите у себя, здесь нам такого не надо. У меня в акте пуск вхолостую, его мы провели.

Жозеф Карлович кивнул и настаивать не стал. Он получил главное — железо вполне себе в строю, геометрия на месте, остальное, если надо, починят.