Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 71 – Айлин Лин

— Вывод?

Человек помялся.

— Самодура, сударь. Молодая, вздорная. Наслушалась, простите великодушно, эмансипации и дядины деньги пускает на ветер. Про таких у нас говорят: широко шагает — штаны порвёт.

— Отчего же люди от неё не бегут? — Люсьен с сомненьем покачал головой. — Приказчики бранятся, а всё одно служат.

— Платит щедро, сударь, не скупясь. И день в день, без задержек. За этакое жалованье у нас что хочешь стерпят.

— Или глупа, — хмыкнул Вернье и отставил чашку. — Что ещё?

— Мелочь одна, не знаю, надобна ли… Прислуга болтала, что в среду, то бишь сегодня, барышня с княжной Долгоруковой собирается на картинную выставку, которая на Большой Морской открылась. К передвижникам этим.

Вернье, задумчиво кивнув, отпустил слугу, распорядившись выдать за усердие.

Оставшись один, допил кофе. Донесение складывалось с докладом Клейста слово в слово: траты растут, касса тощает, барышня строит империю на дядины деньги. Всё сходилось одно к одному, и именно это ему не нравилось. Двадцать лет службы приучили Люсьена не доверять картинам без единого изъяна. Бумагам он всегда верил постольку-поскольку, собственным глазам куда больше.

— Обен!

Камердинер явился неслышно и выслушал распоряжение с бесстрастным выражением на лице.

Дневной выход: тёмная визитка, английское пальто, перчатки серой замши, натёртые до зеркального блеска ботинки. Одевая хозяина, Обен по-французски сокрушался о здешней зиме, которая к марту и не думает кончаться, и о том, что сукно в этом городе за одну прогулку пропитывается горьким печным дымом.

— Терпите, Обен. Вам за это платят.

— Да, месье, — кивнул камердинер, подавая пальто. — Простите, разговорился.

Во дворе его уже ждал экипаж. До Большой Морской было десять минут неспешной езды.

* * *

Александра

На Большой Морской у подъезда Общества поощрения художеств кареты стояли в два ряда, и швейцары не поспевали отворять двери. Выставка передвижников открылась накануне, и Петербург, соскучившийся из-за поста по зрелищам, повалил смотреть картины, увы, иных развлечений до Пасхи приличия не дозволяли.

Маша заехала за мной к полудню, раскрасневшаяся и говорливая, с каталогом, купленным заранее. Мотю я взяла с собой: няня давно просилась «поглядеть, чего господа малюют».

В залах было тесно и гулко.

Говорили вполголоса об одном и том же: о картине, которой на выставке не было. Государь осматривал экспозицию накануне открытия, и полотно Ге увезли в тот же день; теперь каждый считал своим долгом сообщить соседу, что именно сказал государь, и слухи обрастали всё более сказочными подробностями. Я слушала пересказы и помалкивала: настоящую судьбу «Распятия» тут не знал никто, кроме меня.

Мотя отстала от нас во втором зале, у картины с деревенскими ребятишками, и прилипла к ней намертво.

Полотно Левитана я увидела издали, поверх голов посетителей. В той жизни оно равнодушно глядело на меня из школьных хрестоматий. Здесь, в свежей раме, картина, ещё пахнущая мастерской, была… живой. У меня на мгновение перехватило дыхание, настолько она впечатляла.

Тяжёлое небо занимало три четверти холста и будто бы двигалось. Под ним лежала вода, серая и просторная, а на мысу, на самом краю земли, стояла деревянная церковка с тёплым огоньком в окне.

— Жутко и хорошо разом, — тихо поделилась Маша тем, что у неё было на душе. — Как это у него выходит?