Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 68 – Айлин Лин

Громов кивнул и поднялся.

— Пойду я, Александра Николаевна, поздно уже, вам отдыхать надобно.

Я тоже встала:

— До завтра, Пётр Ильич, — улыбнулась я ему на прощание.

Мужчина кивнул и пошёл к двери, взявшись за дверную ручку, обернулся ко мне:

— Да, чуть не забыл. Контора Штрауса разговорилась. Особняк на Миллионной снимает Люсьен Вернье, состоит при французском посольстве. Числится по торговой части, жалованье получает такое, что торговой частью не объяснишь, наём оплачен на год вперёд, золотом. В городе с осени.

— С осени, — повторила я. Осенью же, по словам деда-сторожа, к мотору в Рыбацкое приезжал некто в первый раз. — Пётр Ильич, а ведь это значит…

— Да, именно он нанял Клейста и Аренского. И имейте в виду, этот Вернье тратит не свои кровные. Против нас не купец и не аферист. Против нас, судя по всему, французская казна… Впрочем, нашего плана это знание никак не меняет, — успокаивающе добавил Громов. — Но вам и вашим людям надо быть всегда настороже.

Проводив его, я постояла у окна. Фонарщик на той стороне тянул лестницу к столбу, снег под фонарём отливал жёлтым. Люсьен Вернье. Имя как имя, будто из французского романа. Отчего же от него так тянет холодом?

Телеграмму принесли перед самым ужином.

«Дела кончены. К твоему дню поспею. Обнимаю. Дядя Михаил».

— Едет, — я протянула бланк няне, и та, прочитав, просияла.

— Батюшки, едет! Это же комнаты ему готовить, перины перетряхнуть, Прасковье сказать про кулебяку… Уверена, барин с подарком для любимой племянницы заявится. Сибирский какой-нибудь. Соболя, может статься.

Я покачала головой, улыбаясь. Саша, то есть я, родилась десятого марта, в целом осталось совсем немного. Наверное, нужно позвать гостей, как-то отметить. Но пока я не хотела об этом думать. Потом спрошу у подруг, как правильно всё организовать.

Мотя уже строила планы на дядин приезд, начав обсуждать их с Дуняшей. Настя носила блюда, и под этот домашний гул имя Вернье понемногу теряло свой холод. Пусть француз видит во мне молодую женщину, безрассудно сорящую деньгами для своего бюро. Он точно пришлёт шпионов под видом потенциальных клиентов, чтобы подслушивали, наводили справки. На этот случай мои люди уже получили необходимые инструкции, как себя вести и что обо мне говорить всем особо интересующимся.

Губы сами собой изогнулись в предвкушающей усмешке.

Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!

Интерлюдия

По парадной лестнице института Белелюбский шагал через ступень, и Ратманов с рукой, которая всё ещё была на перевязи, с трудом за ним поспевал.

— Да не частите вы так, Николай Аполлонович! Герсеванов у себя до четырёх, никуда он не денется.

— Не могу медленнее, душа горит, — Белелюбский перехватил толстую папку поудобнее. — Я с этими бумагами третью ночь толком не сплю. Перечитываю на сон грядущий, и всякий раз нахожу, чем ещё удивиться.

В приёмной их не продержали и пяти минут. Кабинет директора был угловой, в два окна; по стенам висели чертежи молов и волноломов, на шкафу под стеклянным колпаком стояла модель маяка. Михаил Николаевич Герсеванов был сухощав, с прямой спиной и седой бородой клином. Он вышел навстречу и указал гостям на кресла.

— Николай Аполлонович. Андрей Львович, а вас каким ветром к путейцам занесло? Садитесь, господа. По лицам вижу, разговор будет не о смете на дрова, — тонкие губы дрогнули в лёгкой улыбке.