Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 62 – Айлин Лин

— Есть, Данилыч. Присмотри мне из последнего помёта щенка. Самого смышлёного, для племянницы. Не караульного зверя на цепь, а чтобы при ней жил, в доме.

Старик, тихо усмехнувшись в бороду, свистнул негромко, по-особому. Из-под крыльца, переваливаясь, выкатился тёмно-бурый комок на толстых лапах, деловито пересёк двор и уселся точнёхонько между ними, задрав к людям круглую лобастую морду.

— Вот эта, — сказал Шаньгин, — из всего помёта одна девка, но не трусит, не суетится и на голос идёт с первого раза. Умница будет. К дороге её подготовлю, Савватееву накажу, как дальше учить.

Щенок тем временем обстоятельно обнюхал михайлов сапог, признал его годным и привалился к нему тёплым боком. Михаил присел на корточки, взял мохнатую морду в ладони, и из-под насупленных бровок на него глянули совершенно ясные, янтарные глаза.

— Ну, здравствуй, зубастое сокровище, — усмехнулся он. — Поедешь в Петербург, будешь мою Сашеньку охранять…

На следующий день Оболенский давал прощальный ужин в городском доме, и последним из гостей засиделся Аркадий Саввич Черемных — приятель ещё с той поры, когда оба, молодые поручики, тянули службу в Забайкалье. Черемных был из старого иркутского рода, дед его служил в Российско-американской компании, и семейные знакомства за океаном не оборвались даже после продажи Аляски. Нынешней осенью Аркадий Саввич как раз оттуда и вернулся, ездил через Сан-Франциско по меховым делам.

— Так и не расскажешь, что там, в бывших наших землях? — спросил Михаил, разливая по рюмкам. — Весь Иркутск гудел, что Черемных в Америку подался.

— А что там? — Аркадий Саввич поморщился и махнул рюмку одним движением. — Пустошь, Миша. Мох да комар, лесишко чахлый, дорог нет вовсе, ни пахать, ни сеять. В Ситке от нашего духу одни церкви остались да старики-креолы. Есть, правда, знакомец у меня, американец, мистер Коул из Сан-Франциско, — тот землями приторговывает. Возил меня, показывал участки: и под Ситкой, и дальше, на Кенае, у самой воды. Берите, говорит, Аркадий Саввич, нынче даром отдаю, а через десять лет озолотитесь. В Юно, дескать, уже золото моют, и по ручьям ещё найдут, и земля эта себя покажет.

— А ты что?

— А я что, я не мальчик, — Черемных хмыкнул. — Известное ихнее бахвальство: у американца всякая лужа — будущий Клондай… тьфу, будущая Калифорния. Золото в Юно моют, верно, да намывают слёзы. Я эту землю сам ногами прошёл: пустошь и есть пустошь, край света. Ответил ему вежливо, что подумаю. Мне, брат, теперь не до Аляски: я ведь тоже в Петербург перебираюсь, к лету. Сыновей учить надо, да и дела мои меховые нынче через столицу лучше идут, чем через Кяхту. Так что готовься, Михаил Константинович, от меня и там не спрячешься.

— Вот и славно, — рассмеялся Оболенский. — Вдвоём веселее будет сибирскую тоску по морозу разгонять.

Они просидели за полночь, и про американца с его участками Михаил вспомнил уже в постели, засыпая. Надо же — продают землю, которую сами у нас купили, и покупщиков не находится… Расскажу Сашеньке, подумал он сквозь дрёму, пусть посмеётся.

Выехали через день. Михаил считал: до Красноярска, дальше чугункой, если бог даст и заносов не будет… К середине марта поспевал впритык. Он обещал Сашеньке быть к её дню рождения, и намеревался явиться не с пустыми руками. Подарок его ехал в обозе, лохматый и лобастый, и всю дорогу ему предстояло расти. Михаил не смог удержаться и вообразил, как вручает щенка. Перед внутренним взором встала картина: племянница ахает от восторга, а Матрёна Ильинична так и вовсе в ужасе хватается за сердце.