Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 23 – Айлин Лин

— Ну вот, — Огнеслав Степанович степенно обошёл разложенные по сараю узлы, поправил рогожу на цилиндрах и улыбнулся мне устало и светло. — Доехал. Теперь, Александра Николаевна, дело за малым: разбудить.

— Разбудим, — ответила я, с трудом сдерживая зевок.

От гостевой комнаты изобретатель отказался наотрез, велел постелить ему тут же, при сарае, жаровню поставить, чем поверг Мотю в тихий ужас.

А я, заходя в свою комнату, поймала себя на странной мысли, что там, в холодном сарае, лежало наше железное будущее. И как же хотелось верить, что оно будет не таким мрачным, каким я его знала по учебникам истории.

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам — по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

— Садитесь, господа, — я указала на стулья напротив своего стола. — Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

— В общих чертах, — ответил Лидваль. — Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

— И что же говорят? — заинтересованно приподняла брови я.

— Разное, — он позволил себе лёгкую улыбку. — Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро — женщина, чего не было ранее.

— Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, — я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. — Вас это смущает?

— Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, — быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. — Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

— Это же… — он обернулся ко мне. — Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

— А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

— Солнце, — ответил он. — Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… — он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: — И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

— Садитесь, Алексей Викторович, — сказала я, пряча улыбку. — Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения — за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.