Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 17 – Айлин Лин

Слово «звание» он произнёс без зависти.

— У Тани есть кормилица, Лукерья, — вздохнула я, потихоньку смиряясь с мыслью, что девочку всё-таки придётся отдать. — Она сильно привязалась к малышке. Я хочу, чтобы вы взяли Лукерью с собой. Жалованье и содержание кормилицы я беру на себя. И платить ей буду столько, сколько потребуется.

Мещерин вскинулся, желая возразить, но я его опередила:

— Это не милостыня вам, Аполлинарий Гаврилович. Я забочусь о ребёнке. Дитя рвать от груди Лукерьи в этакую стужу и дорогу грех.

Тут вмешался Пётр Ильич:

— Добровольное содержание кормилицы со стороны графини Оболенской в интересах малолетней княжны. Суммы пойдут отдельно от имущества Татьяны Алексеевны. Составлю бумагу, чтобы всё было чисто и никто после не смог упрекнуть.

Мещерин медленно выдохнул. Он вдруг стал выглядеть ещё более усталым, но в глазах мелькнуло облегчение — с его плеч сняли часть незримой ноши.

— Коли так… благодарен буду. И жена моя тоже. Честно скажу, вы нас значительно выручите, Александра Николаевна. Я ведь всю дорогу до Питера голову ломал, где на мамку деньги сыскать. А оно вон как обернулось.

Тут принесли чай. За пирожками разговор пошёл легче. Мещерин рассказывал о Нижнем, о службе, о старшей дочери Вере, которая «командует младшими не хуже унтер-офицера», о сыне Коле, вечно разбивающем колени. Я слушала и примеряла Таню к этому шумному, тесному дому. Пять детей. Счёт каждой копейки. И всё же вполне вероятно, ей там будет хорошо. Лучше, чем у меня, ведь я вечно занята своими проектами.

Когда Аполлинарий Гаврилович засобирался, я попросила его обождать и послала Варю за Лукерьей.

Кормилица вошла, прижимая к груди спящую Таню. Глаза у Лукерьи были заплаканные, Мотя, видно, уже всё ей объяснила.

— Лукерья, — мягко сказала я, — поедешь с Танечкой в Нижний, но не сегодня. При ней и останешься, сколько нужно будет. Аполлинарий Гаврилович — человек добрый, не обидит.

Лукерья часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижала девочку. Мещерин поднялся, подошёл ближе и заглянул в личико младенца, осторожно, боясь разбудить.

— Ишь ты, — пробормотал он. — Маленькая какая, — вздохнул и тихо добавил: — Я ведь рассчитываю на доплату за то, что буду приглядывать за её наследством. Эти деньги будут кстати всей моей семье. Но лишнего не возьму. Слово даю.

Я подошла и коснулась пальцем тёплой Таниной щёчки. Девочка причмокнула во сне, не просыпаясь. В груди у меня что-то тоскливо сжалось.

— Я приеду за ребёнком, как только все бумаги будут на руках, — добавил Аполлинарий и мы распрощались.

Илья Петрович дремал, сидя в кресле, пригревшись под пледом, и Пётр негромко предложил не тревожить отца ещё четверть часа.

Мы вышли в большую гостиную, где стоял рояль.

— Тяжело вам далась эта встреча, — заметил Пётр, глядя, как я провожу ладонью по крышке инструмента.

— Пустое, — отмахнулась я. — Ей будет лучше в шумном доме, чем здесь. Я это понимаю умом. А что там у меня на сердце вовсе и неважно.

Он помолчал.

— Сыграйте что-нибудь, Александра Николаевна, — попросил он вдруг.

Я села за рояль и, чуть подумав, заиграла ноктюрн Шопена — ми-бемоль мажорный. Мелодия полилась негромко, заполняя собой пространство комнаты. Пётр устроился в кресле у окна, прикрыл глаза. Привычная жёсткость сошла с его лица, он вдруг стал казаться намного моложе и мягче.