Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 16 – Айлин Лин

Наше обсуждение прервал Парфён, появившийся в дверях.

— Александра Николаевна, господин Мещерин прибыли.

Вот так, неожиданно. Без приглашения и предварительного уведомления.

— Проси в малую гостиную, — ответила я. — И скажи Матрёне Ильиничне, чтобы туда подали чаю.

Мещерин оказался ниже, чем я его представляла. Худой, с узким лицом, рыжеватой бородкой и усталыми глазами. Шинель на нём была вычищена, но стара, манжеты сюртука залоснились. В руках он сжимал шапку и небольшой свёрток.

Он спокойно поклонился мне, потом Громовым и Степаниде.

— Доброго дня, Александра Николаевна. Прошу простить за вторжение. Но я рассудил, что будет правильным прийти к вам самому и рассказать всё так, как вижу это я.

— Прошу садиться, Аполлинарий Гаврилович, — отозвалась я, стараясь не показать удивления.

— Благодарю, что дали высказаться. Дело довольно щекотливое, — заговорил он сбивчиво, но не лебезил и не хамил, и это отчего-то меня немного успокоило. — Коли позволите, скажу прямо, без околичностей. Девочка мне родня по горчаковской линии, пусть и не близкая. Но в нашем колене я из тех, кто может принять её в свой дом. Узнав, что ребёнок остался сиротой, я счёл себя обязанным явиться.

Я молчала, ожидая продолжения. Мещерин провёл пальцем по краю шапки, нервничая.

— Вы, может статься, думаете, будто я за княжескую память хлопочу. Так нет. Алексей Дмитриевич при жизни меня не жаловал. Да что там — терпеть не мог. Для него я был нищий родич из Нижнего, человек маленький, служилый, с жалованьем, которое он за один вечер в клубе просаживал. Глядел свысока, будто я не родня ему, а попрошайка у крыльца, — он криво усмехнулся; эти слова явно дались ему с трудом. — Пару раз случилось мне обратиться к нему за помощью. Не для себя — для больной жены. И всякий раз я уходил, чувствуя себя ничтожеством. Он и не пытался казаться понимающим, хоть бы чуточку сочувствующим. С тех пор я к нему дороги не знал. Злой он человек, дурной. Только девочка в том не виновата. И коли уж Господь поставил меня старшим в колене, не могу я сделать вид, будто не слыхал о ней.

Он помолчал, собираясь с духом.

— У меня самого пятеро. Старшей двенадцать, младшему третий год. Жена моя, Мария Фёдоровна, сперва испугалась, не скрою. Дом у нас не барский. Тесно живём, всякую копейку считаем. Жалованье невелико, а дети растут — им и сапоги подавай, и учителей, и лекарства, коли захворают, а они нынче недёшевы. Но супруга моя — добрая душа. Как услыхала про сироту, так сама и сказала: вези, куда ж ей одной-то.

Он развязал свёрток и вынул маленькую вязаную шапочку и пару шерстяных чулочек.

— Вот. Жена моя своими руками связала, просила передать новорождённой.

Я взяла подарок. Вязка была простой, но аккуратной. На одном чулочке петля чуть ушла в сторону.

— Девочку назвали Таней, — сказала я, разглядывая работу.

— Хорошее имя, — покивал он. — У нас ей скучать не придётся, дети галдят без умолку. Иной раз и я не выдерживаю, даже в выходной свой бегу на службу, там тише.

Илья Петрович кашлянул, пряча улыбку.

— Аполлинарий Гаврилович, вы понимаете, что вместе с ребёнком принимаете и обязанность вести отчётность по её имуществу? — холодно спросил Громов-младший.

— Понимаю. Я податной чиновник. Бумаги меня кормят и мучают уже много лет. Доходы и расходы Татьяны Алексеевны будут записаны как положено, отчёты представлены в срок. Доход с материнского имения пойдёт на неё же: на одежду, ученье, когда подрастёт. Выйдет устроить в институт благородных девиц за казённый счёт — буду хлопотать. Не выйдет — станем думать иначе. Девочке нужно воспитание по её званию.