Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 122 – Айлин Лин

Фомин приехал из Москвы в субботу рано утром.

Иван Александрович стремительно ворвался в бюро с дорожным несессером в руке, и с порога спросил, что стряслось. Телеграмма «выезжайте немедля, дело чрезвычайной важности» способна перепугать кого угодно, признаю. Я поспешила его успокоить: никто не умер, контора цела, а зачем вызвала, узнает вечером, вместе со всеми.

— Со всеми? — насторожился он.

— Вечером, Иван Александрович. Потерпите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и, устало улыбнувшись, сказал:

— Я тогда, с вашего позволения, Александра Николаевна, съезжу домой, приведу себя в порядок и вернусь в бюро.

— Да-да, конечно, я всё понимаю, — кивнула я.

Совещание я назначила на семь вечера, когда бюро закрывалось и Тринадцатая линия затихала. Всю неделю чертёжная гудела от догадок. Разумовский ставил на большой казённый заказ, Щусев шёпотом предполагал «что-то грандиозное от Морозовой», Тарасов ни на что не ставил, но был пойман мною на пересчитывании в столбик каких-то пролётов. К вечеру Мотя прислала с Дуняшей и Антоном, который с недавних пор начал её сопровождать, два пирога.

К семи в большой чертёжной собрались все, кого я вызвала. Зимина я оставила в Москве: отделение должно продолжать работать.

Тарасов сел ближе всех к моему месту, разложив перед собой чистую бумагу и три карандаша по ранжиру, — Глеб Андреевич без карандашей за стол не садился, кажется, и обедал с ними. Веретенников устроился рядом с ним, солидный и неторопливый. Разумовский с Щусевым заняли дальний край и вполголоса спорили о чём-то своём. Лидваль устроился по другую мою руку, напротив Тарасова. Фомин выбрал стул у окна и смотрел на всех с неприкрытой настороженностью. Костович, приглашённый особо, дымить в помещении не стал, но трубку из рук не выпустил и вертел её туда-сюда, задумчиво поглядывая на моих архитекторов. Пётр сел в другом конце стола, положив перед собой тонкую папку. Макар остался за дверью, чтобы к нам никто не вовремя не ворвался.

Ставни я велела закрыть. Керосиновые лампы горели по обоим концам стола, и на свежевыбеленном потолке лежали наши длинные тени.

— Господа, — начала я, когда стихло. — Благодарю, что согласились задержаться после работы. Прежде чем я скажу, зачем мы все здесь собрались, слово Петру Ильичу.

Громов раскрыл папку и передал всем по листку.

— Это обязательство о сохранении тайны, — произнёс он ровным голосом. — Подписав его, вы обязуетесь не разглашать ничего из того, что услышите сегодня и узнаете впредь по этому делу. Ни жене, ни другу, ни коллеге, ни уж тем более случайному попутчику. За нарушение полагается неустойка. Пять тысяч рублей.

Над столом качнулась напряжённая тишина. Щусев сглотнул так, что дёрнулся кадык. Пять тысяч — это было больше, чем Алексей Викторович заработал бы за три года, впрочем, как и все здесь сидящие.

— Кхм… — Веретенников огладил бороду. — Сурово, Пётр Ильич. У меня, простите, жена. Она у меня всегда знает, что я ел в трактире ещё до того, как я дойду до дома.

— Про жён в бумаге сказано отдельно, — невозмутимо отозвался Пётр. — Читайте пункт третий: «в том числе домашним». Скажете супруге, что взяли долгую работу с хорошим жалованьем. Это правда, и этого достаточно.

— Сурово, — повторил Веретенников.