Книга Делагарди, страница 67 – Элизабет Кензи

— Да. Ты умеешь быть… яркой. Забалтывать. Мне нужен час. Может, меньше. Я просто проверю библиотеку.

— Как ты вообще ее найдешь? А если там ничего нет? — Она подняла тяжелый взгляд.

— Тогда я закончу. Если я не найду ничего, что подтверждает мои слова… я сдамся. Пойду к врачу, буду пить таблетки. Клянусь.

Дакота молчала долгую минуту. В тишине гудел холодильник и шумела кровь в ушах.

— Ладно. — Она резко встала. — Я пойду. Когда?

— Завтра ночью.

— Иди в душ, — буркнула она, отворачиваясь. — Ты воняешь.

Дакота ушла, хлопнув дверью. Я осталась одна.

Я не пошла в душ сразу. Достала из кармана сложенный листок.

Дорогой друг,

иду вниз по старой тропе, где камни помнят шаги. Воздух сух и колюч, ночь надвигается, будто закрывают ставни. Я не спорю с темнотой — только переговариваюсь.

Я спустила ноги с кровати, полная решимости натянуть джинсы и рвануть к замку. Но у реальности были свои планы — острая, слепящая боль. Со сдавленным шипением я рухнула обратно. Повязка пропиталась сукровицей и присохла, стягивая кожу при каждом движении. Я попыталась встать снова, опираясь на стул, но нога подогнулась. Живот свело спазмом, я задрала футболку. Кожа горела огнем: всё было исполосовано багровой сеткой царапин.

Я не смогу. Не смогу подняться по серпантину. Ползти на четвереньках, чтобы умереть у их дверей от болевого шока?

Пришлось сдаться. Я раскинула руки, стараясь не расплакаться. Кожа снова начала зудеть. Ноги дергались произвольным ритмом, а суставы вибрировали так, что еще немного и я содрала бы кожу, чтобы почесать. В темноте век вспыхнул потертый корешок неизвестной мне книги в толстом слое пыли. Стоило моргнуть, и на долю секунды книга пронеслась перед мной. Боже, как же хочется покончить с этим…

Дакота ушла на работу одна.

Следующие дни превратились в пытку неподвижностью. Я лежала на диване и перечитывала мамины письма, бесконечно пощипывая кожу на коленях. Каждый час промедления казался преступлением. Вопросы разрывали голову, а я могла только менять повязки и глотать обезболивающее.

В пятницу пульсация утихала. Швы чесались, а зуд в коленях, локтях стал просто невыносимым, сотни мелких жучков проползали сквозь щели суставов, прогрызая каждую косточку. Я встала, перенесла вес на ногу. Терпимо. Прошагала по комнате. Неплохо, почти не подбитая утка. Тянуть дальше было нельзя.

Вечером мы с Дакотой уже тряслись в автобусе. В салоне пахло старой обивкой и перегретым металлом. Я прижалась лбом к вибрирующему стеклу, пытаясь найти положение, в котором тело ныло меньше.

Вибрация мотора превращала гематому в пульсирующий комок. Я осторожно вытянула ногу. Свежий бинт, который медсестра клиники «Гримфорд Рисалум» сменила всего семь часов назад, цеплялся о ворсистую ткань брюк. А плечо покалывало от второго укола вакцины.

Дакота нервно перебирала ремешок сумки. Может, и мне стоило взять сумку? Но, тогда как я оправдаюсь, если меня заметят? Хотя, к черту это, сейчас работает вера в себя, о которой писала мать.

— А если там камеры? — в десятый раз спросила она. — Или собаки? Мирна, это частная собственность, нас могут пристрелить.

— Не пристрелят. — Я не отрывалась от темнеющего леса. Боль делала голос сухим. — Мы просто… заблудились. Туристы.

— Туристы, которые лезут через забор?