Книга Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал, страница 79 – Лилия Романова

Грон отошёл к Валтеру. Не ушёл со двора. Остался. И этим тоже обозначил раскол: часть родов будет ждать, что ночь докажет их правоту.

Севард спорил меньше, но потребовал, чтобы рядом с его людьми стояли воины Вейров. Астор согласился. Лейтаны отправили взрослых без открытого возражения, но их старшая женщина, сухая и высокая, прошептала мне, проходя мимо:

— Если дети справятся лучше наших, завтра их снова заставят. Помните это, Ливия Сорн.

— Помню.

Она кивнула. Не как союзница. Как человек, который видит трещину и решает, с какой стороны встать утром.

Когда смены наконец разошлись, темнота уже лежала у внешних кольев.

Я помогала женщинам в бараке. Мы с Миладой и Раной перенесли лавки ближе к очагу, расставили детей так, как советовал Нэйт. Руми получил верёвки и сразу начал вязать узлы вокруг обоих деревянных волков. Сая сидела рядом с Раной и перебирала красные ленты: старую, свою, выцветшую, и одну из тех, что Эвена привезла в сундуке. Новую она разрезала на короткие полоски для сигнальных связок, и в этом было что-то правильное: чужая показная милость стала частью защиты.

Ильма не садилась.

Она стояла у внутренней двери, и я видела, что каждый звук у стены проходит через неё. Плечи у неё были опущены, пальцы держали половинку медной подвески с буквами “Ма”. После того как она произнесла “мама”, слово словно открыло в ней тонкую трещину. Через неё теперь выходил не только голос, но и сила.

— Ильма, — сказала я. — Ты останешься здесь.

Она покачала головой.

— Я слышу восток.

— Восток держат взрослые.

— Они не знают, когда зов меняет голос.

— Варр поставил туда Лейка и заставского.

— Они не знают, — повторила она.

Я подошла ближе. Не стала трогать.

— Ты боишься?

Она посмотрела на меня так прямо, что я чуть не отступила.

— Да.

— Тогда почему хочешь идти?

Ильма закрыла пальцами подвеску.

— Потому что если я слышу и молчу, кто-то не вернётся.

В этих словах не было детского геройства. Только страшная привычка брать на себя вину заранее. Та самая, которую у них воспитывали годами: если слышишь — отвечаешь; если не спас — виноват; если слабый — докажи пользу.

— Нет, — сказала я. — Если ты слышишь, ты предупреждаешь. А выходят взрослые.

Она долго молчала.

— Они успеют?

Вот вопрос, на который я не могла ответить честно так, чтобы стало легче.

— Мы сделаем всё, чтобы успели.

— Это взрослые слова.

— Да. Других у меня сейчас нет.

Ильма вдруг чуть заметно кивнула. Не согласилась, но приняла мою честность.

Снаружи ударили первые кольца.

Не тревожный общий звон, а короткий, проверочный, будто кто-то коснулся сигнальной линии пальцем. Дети у очага замерли. Руми перестал вязать узел. Нэйт, который сидел у двери на перевёрнутом ящике, поднялся. Ему велели оставаться внутри, и он формально выполнял: не выходил. Но стоял так, словно готовился выбить дверь плечом.

Варр появился на пороге.

— Внутренние слушатели по местам. Нэйт, ты остаёшься здесь.

— Я и стою здесь.

— На шаг дальше от двери.

— Дверь сама ко мне близко.

Варр хотел рявкнуть, но посмотрел на Руми, на Ильму, на остальных и сдержался.

— Ливия, Астор зовёт вас к центральному проходу.

Я взяла короткую связку костяных пластин, которую Ильма дала мне в прошлую ночь, и вышла.

Двор стал другим.

Днём Серая застава была грязной, усталой, злой. Ночью она превращалась в живое существо, сжавшееся перед ударом. На стенах горели факелы, но свет у внешней линии казался слабым, неуверенным. Воины стояли на местах. Взрослые. Не дети. У некоторых лица были такие, как у мальчиков перед первым наказанием. Они держали копья, щиты, связки колец, но всё равно посматривали на внутренний двор, туда, где раньше стояли серые волчата.