Книга Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал, страница 17 – Лилия Романова

— Правда?

— Правда.

— На каком основании?

— На основании здравого смысла.

— Твоего?

— Ливия.

— Нет, Астор. Сегодня это уже не работает.

Он прошёл к столу, взял стеклянный пресс для бумаг, переставил его на другой край, потом вернул обратно. Маленькое движение выдало больше, чем его лицо. Он злился. И, возможно, боялся не за меня, а за то, что я задену слишком глубокий слой.

— Ты не понимаешь, как устроена граница, — сказал он. — Там не место для женщины без охраны и статуса.

— Статуса у меня нет благодаря тебе.

— Поэтому я и говорю: уезжай на юг. Я распоряжусь, чтобы тебе дали больше средств, чем указал Совет.

Я посмотрела на него.

— Вот как ты собираешься облегчить совесть? Добавить к изгнанию кошелёк?

Он поморщился.

— Не унижай нас обоих.

— Нас обоих ты унизил в зале. Я просто называю вещи своими именами.

На столе лежала карта границы под стеклом. Я подошла ближе. Северо-восточный рубеж был отмечен тонкой линией. Я не стала искать заставу слишком явно, но взгляд сам зацепился за место, похожее на отметку на ткани Миры. Еловый тракт. Две речки. Каменный изгиб у края.

Астор заметил.

Он накрыл карту ладонью.

— Даже не думай.

— Значит, Дарена сказала правду.

— Дарена?

Я впервые за разговор испугалась по-настоящему. Не за себя. За старую прачку, которая решилась отдать мне карту.

— Я назвала первое имя, пришедшее в голову, — сказала я. — В крепости все говорят, даже если делают вид, что молчат.

Астор изучал моё лицо. Я выдержала взгляд. Семь лет брака научили меня не только ждать у окна. Я знала, когда он пытается поймать ложь, и знала, что иногда лучшая защита — сказать часть правды с достаточной горечью.

— Не втягивай слуг, — сказал он наконец.

— Это ты втянул детей.

Он сжал край стола, но отпустил раньше, чем дерево скрипнуло.

— Серый закон был принят задолго до меня.

— Но действует при тебе.

— Потому что граница не стала безопаснее от того, что тебе сегодня больно.

Я подошла ближе. Между нами оставался стол, и это было правильно. Без него разговор мог бы сорваться в то личное, где проще вспоминать раны брака, чем говорить о чужих детях.

— Не смей делать вид, что я спрашиваю о серых из-за обиды на тебя. Моя боль не придумала Нэйта. Моя боль не поставила ему метку. Моя боль не заставила его просить, чтобы его не возвращали.

Астор устало провёл рукой по лицу. Этот жест был таким знакомым, что на миг меня кольнула память о ночах, когда он возвращался с Совета, садился у камина и молчал, а я ставила перед ним ужин, хотя знала, что он не притронется к еде. В те минуты мне казалось, что близость можно построить из заботы, если делать это долго. Сейчас я смотрела на него и понимала, как много тепла ушло в камень.

— Нэйт не невинен, — сказал Астор.

Я застыла.

— Что это значит?

— Он сорвал прошлый дозор. Увёл двоих младших за сигнальную линию. Один из наставников погиб, вытаскивая их обратно.

Слова легли между нами тяжёлым грузом. Я вспомнила лицо Нэйта, его упрямство, страх, стиснутые зубы. Ребёнок, который просил о помощи, мог быть виноват в чужой смерти? Эта мысль была удобной для Астора. Слишком удобной. Но я не могла просто отмахнуться.

— Сколько ему было тогда?

— Одиннадцать.

— И поэтому его решили держать там ещё?

— Поэтому Совет решил, что его нельзя возвращать в центральные земли без полного подчинения.