Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 20 – Марьяша Ришелье

Она помолчала. Потом пожала плечами — жест получился каким-то обреченным.

— Мне некуда идти.

— В смысле?

— В смысле, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, — мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.

— Розы мертвы, — заметил Воронов.

— Сейчас — да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.

Она улыбнулась — и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной. Слишком... отстраненной.

— Доктор Абрикосова, — она вдруг обратилась прямо ко мне, игнорируя Воронова. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что я жертва. Что мой муж — монстр, а я — его пленница, которая построила систему камер, чтобы защититься. Или что я его сообщница и все знаю о трупах. Да?

Я молчала. Она попала в точку.

— Это не так, — сказала она тихо. — Я не жертва. И не сообщница. Я просто женщина, которая любит своего мужа. И верит в его невиновность. И сделает все, чтобы доказать это.

— Все? — переспросила я.

— Все, — повторила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала раньше. Та сталь, которая не вязалась с ее кукольной внешностью и тихим голосом. Сталь, которая говорила: эта женщина не сломается. Ни под давлением. Ни под угрозами. Ни под чем.

Я закрыла блокнот.

— Спасибо, Тая. На сегодня достаточно.

— Вы мне верите?

— Я вам... — я помедлила, подбирая слово, —... я вас слушаю. Это моя работа. Слушать. А верить — это не моя компетенция.

Она кивнула, будто мой ответ ее устроил. Проводила нас до двери. И когда мы уже выходили, вдруг сказала — тихо, почти шепотом:

— Знаете, что самое страшное во всей этой истории?

— Что? — я обернулась.

— Что я действительно не знаю, кто убил этих женщин. Но я знаю, что каждая из них чья-то дочь. Чья-то сестра. Может быть, чья-то мать. И тот, кто это сделал, — он все еще там. — Она кивнула в сторону леса. — Он ходит где-то там. Дышит тем же воздухом, что и мы. И я не знаю, кто он. И от этого мне страшно. По-настоящему страшно.

Она закрыла дверь. Мы с Вороновым стояли на крыльце, глядя друг на друга.

— Ну? — спросил он. — Что думаешь?

— Думаю, — медленно произнесла я, — что она либо абсолютно искренна и невиновна, либо она лучшая актриса, которую я когда-либо видела. И в обоих случаях у нас проблемы.

— Почему?

— Потому что если она искренна, значит, убийца — кто-то другой. И мы понятия не имеем, кто. А если она актриса... — я вздохнула, —...то мы имеем дело с парой, которая играет в такую многослойную игру, что нам понадобятся годы, чтобы распутать их ложь.

Мы сели в машину. Я посмотрела на дом Полянских в зеркало заднего вида. Он стоял тихий, уютный, с качелями и розами. И тридцатью пятью камерами, которые смотрели на мир немигающими цифровыми глазами.

— Что дальше? — спросил Воронов.

— Дальше — проверяем историю со взломом. И ищем то, чего мы еще не видим. Потому что в этом деле, Серёж, самое важное всегда остается за кадром.

Он кивнул и завел двигатель.

Офис встретил нас привычным запахом пыли и остывшего кофе. Я скинула пальто на стул, включила свой ноутбук и уставилась в стену, где Воронов предусмотрительно развесил распечатки — фотографии жертв, карту местности, схему дома Полянских с отметками всех тридцати пяти камер. Это была наша «стена безумия», как называл ее Серёга. Стена, на которой факты складывались в узор, похожий на бред сумасшедшего.