Книга Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода!, страница 67 – Инесса Голд

Захар провел чистой щепкой рядом с пятном на веревке и положил ее на белую бумагу. Серый след совпал со вторым образцом. Это еще не называло человека, но связывало ночной узел с прокатным цехом надежнее слуха у проходной.

— Все три крышки опечатать, - распорядился Ланцев. - И взять контрольный образец прямо из бидона при двух свидетелях.

— Бидон у механика, - сказал Захар. - Если он еще там.

След сузил круг, но не до одного человека. Веревку опечатали вместе с ведром. Герман распорядился поднять расход смазки и не отстранил рабочих.

— Если ошиблись, - сказал он мне, когда остальные ушли, - второй бак может стоить еще нескольких жизней.

— Если уволите всех, виновный останется среди тех, кого не заподозрили.

— Легко рассуждать, когда решение подписываю я.

— Хотите, чтобы я подписала медицинское возражение?

— Нет. Хочу знать, что вы понимаете цену.

— Понимаю. Поэтому у бака теперь двое, вода проверяется перед раздачей, а чистую емкость держат внутри двора. Это снижает риск лучше двадцати семи обиженных семей.

Он кивнул, но спокойнее не стал. Управление не давало ему уверенности, только право отвечать за неверный выбор.

В изоляторе Дуняша провела утро без ухудшения. Она все еще была тяжела, но узнавала мать и просила не воду, а яблоко. Пелагея пообещала купить целую корзину. Я разрешила пока только жидкую кашу и слабый морс.

— Яблоко покажу, есть не дам, - решила мать. - Пусть знает, ради чего выздоравливать.

— Только не кладите рядом с койкой. Потом младшие съедят немытым.

— У вас на все найдется запрет.

— Это дешевле новой болезни.

После обхода меня ждал Павел. Он сидел за учительским столом, положив правую руку на свернутое полотенце. Дарья стояла рядом с видом надзирателя, который не доверяет ни заключенному, ни врачу.

— Пора начинать движение, - сказала я. - Осторожно. Не через сильную боль.

— А через какую?

— Через терпимую.

— Очень точная мера.

— Поэтому будете говорить, что чувствуете, а не изображать железного.

Я сняла легкую дневную фиксацию. Раны зажили, отек уменьшился. Два пальца оставались почти неподвижными, указательный и средний могли выполнить малое движение. Сухожилия нужно было возвращать к работе постепенно, не разрушая то, что срослось.

Павел положил ладонь на стол и попытался согнуть пальцы. Ничего заметного не произошло.

— Еще раз, но не всей рукой. Только указательный.

— Я и так только его.

— Тогда меньше усилие.

— Чтобы совсем не двигался?

— Чтобы мышцы вспомнили путь.

Он попробовал. Кончик указательного дрогнул. Средний последовал едва заметно.

Дарья выдохнула:

— Видела.

— Что видела? Два червя шевельнулись?

— Пальцы.

— Этим ложку не удержишь.

— Сегодня не удержите, - сказала я. - Мы и не ставили ложку.

Павел повторил движение сильнее. Лицо исказилось, пальцы свело болью. Он ударил здоровой ладонью по столу.

— Хватит ваших «сегодня»! Неделю одно, месяц другое. Сохранили руку, а она лежит как чужая.

Дарья коснулась его плеча. Павел отдернулся.

— Не надо меня жалеть.

— Я тебя сейчас стукну, а не пожалею.

— Все равно левой рукой детей кормить будешь.

— Кормлю и не умерла.

Он отвернулся. Я дала ему время выругаться вполголоса.

— Рука пережила раздробление, операцию, инфекционный риск и недели неподвижности, - сказала я. - Она не обязана немедленно стать прежней из благодарности врачу. Возможно, прежней не станет вообще.