Книга Тарский горячий твой, страница 57 – Хельга Дюран

Тётя Таня, слава богу, ещё не ушла на работу, поэтому открыла дверь почти сразу. Увидела меня, и только брови вверх дёрнулись.

— Юлька?

Я шагнула в дом, поставила пакет на пол и вдруг осознала, что если она сейчас начнёт что-то спрашивать, я либо разревусь, либо скажу что-нибудь такое, после чего мне самой станет противно. Про Маркова, про Ирину, про это дурацкое колье, которое я в глаза не видела, про то, как он смотрел на меня с сомнением. И сомнение это убило всё.

Но тётя Таня ничего не спросила. Она только посмотрела на меня внимательно и тихонько вздохнула.

— Разувайся, — сказала она спокойно. — Щас чай поставлю.

И всё.

Ни «что случилось». Ни «почему вернулась».

Просто чай. Просто тепло. Просто крыша над головой, которая не требует платы.

Я села за стол поближе к печке, чтобы погреться, но вдруг поняла, что замёрзла не снаружи, а внутри. Мороз ушёл, а холод остался.

Про зарплату я даже думать не стала.

Спрашивать? Заикаться? Напоминать, что я там вообще-то работала? Готовила, убирала, дом ему оживила, ёлку нарядила, медведя кормила, свечи зажигала, терпела эту курицу Кулясову, а он...

Нет. Не смогу.

Гордость, конечно, вещь дурацкая. Её не поешь, ею за квартиру не заплатишь. Но именно она сейчас держала меня в вертикальном положении. Скажи я хоть слово про деньги, и будто сама признаю, что была там просто прислугой. Что всё, что между нами было, — поцелуи, взгляды, его руки на моей талии, — ничего не стоит. Просто работа. Профессиональные услуги.

А я была не только этим. Я была живой девушкой, настоящей, влюблённой. И от этого ещё больнее. Потому что влюблённость не закроешь в табеле учёта рабочего времени и не пришьёшь к зарплате.

Тётя Таня поставила передо мной тарелку с омлетом — пышным, жёлтым, с зеленью. Рядом — кусок тёплого хлеба. Чай в большой кружке с кошками.

— Ешь, милая, — сказала коротко.

Я кивнула.

Отломила кусочек хлеба. Прожевала. С трудом. Будто во рту не еда, а трава. Омлет пах аппетитно, но вкуса я не чувствовала. Только горечь где-то в горле, которая не давала глотать.

Тётя сидела напротив, не лезла. Только иногда бросала на меня короткие взгляды.

— Я на работу, — сказала она, застёгивая тёплый жилет. Серый, вязаный, с большими пуговицами. — Ты полежи. Кошек корми. И не накручивай себя раньше времени.

Я усмехнулась. Криво. Горько.

— А позже времени можно?

— Позже — пожалуйста. После шести вечера, когда я приду. Вместе покрутим.

И ушла. Топнула валенками на крыльце, хлопнула дверью, и дом сразу стал тихим. Как будто даже кошки поняли: не время сегодня устраивать скачки по подоконникам и драть диван.

Я сидела на кухне и смотрела на телефон. Чёрный, плоский, холодный.

Он молчал. Конечно, молчал.

А я всё равно ждала. Каждую секунду, каждый вздох. Вот сейчас завибрирует. Вот сейчас появится его имя. Вот сейчас он скажет своим низким, хмурым голосом, от которого у меня внутри всё переворачивалось: «Юля, вернись. Я ошибся». Или хотя бы: «Юля, нам надо поговорить». Или даже так: «Я всё узнал. Прости».

Но телефон лежал на столе чёрной, равнодушной плиткой. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Ни одного намёка на то, что он вообще вспоминает о моём существовании.

Время шло к Новому году, но для меня оно будто остановилось. У тёти Тани тоже была маленькая ёлочка, и дом украшен, но настроение было совершенно непраздничным.