Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 215 – Лана Муар

Жмурясь от слепящего солнца и стараясь не потревожить Эвридику, пристроившую свою голову у меня на животе и задремавшую после купания, я взглядом спрашиваю о самочувствии, выбравшуюся из своей палатки с шляпкой в руках, Сладкову. Она улыбается в ответ на мой немой вопрос, складывает пальцы колечком, говоря, что сегодня ей гораздо лучше, чем вчера и позавчера, а воспитательная беседа о головном уборе услышана и не забыта. Кивком спрашивает про нас с Эвой и улыбается шире до того как я покажу тот же самый жест, что увидел сам. Ответ очевиден без слов – мы счастливы, и Сладкова, убедившись в этом и в том, что ее скаканувшая температура ничего не порушила, а мир не пошел трещинами, тут же забывает и о мире, и о нас. Надевает свою шляпку и отправляется на помощь дежурному по кухне, демонстративно-непринужденно поправляя лоскуточки отдаленно попадающие под определение лифчика крайне вызывающего купальника. Если таковым вообще можно назвать три крошечных кусочка ткани, больше похожие на расширяющиеся в самых откровенных местах ленточки. Сашка вывалилась из отдыха всего на два дня – перегрелась и чуть не свела с ума нас всех, и Глока в особенности, – а теперь явно нацелилась наверстывать упущенное семимильными шагами. И я сильно сомневаюсь, что в это упущенное входило «позагорать». Скорее снова собралась довести Мишаню до белого каления, чтобы вечером можно было потискать его с позиции нашкодившей, но чувствующей свою вину. За провокацию в виде надетого понятно для каких целей нанокупальника, но больше за то, что Глок буквально не отходил от своей затемпературившей «девушки» ни на шаг. И кто после этого Сашка – окончательно свихнувшаяся манипуляторша-тиран или пустившаяся во все тяжкие на отдыхе оторва, – не разберёшь. Одно ясно – Сладкова испытывает дичайшее удовольствие от того, что она делает, и ещё большее от реакции Глока на все это мракобесие. И уже по одному только шипящему возгласу в сторону приближающегося «счастья», решившего помочь с обедом, можно смело утверждать, что Сашкин купальник произвел то самое «незабываемое» впечатление, ради которого и был надет.

— Эвуль, – шепчу, ласково касаясь ее плеча.

— М-м-м?

— Перевернись, а то сгоришь.

— Угу.

Не раскрывая глаз, она переворачивается, снова пристраивает поудобнее голову на моём животе, щекоча его дыханием, а пару минут спустя мне уже туманит голову от того, что оно со мной творит.

Я завожусь от одного дыхания и ничего не могу с собой поделать. Это сильнее меня. Настолько, что прямой разговор на тему контрацепции уже не просто звук. Только каждый раз я его откладываю, понимая, каким нелегким он окажется для Эвы. Она старается не смущаться, но если один вид упаковки презервативов купленных в аптеке и шелест фольги вгоняют ее в краску, то обсуждение, наверное, может потерпеть более подходящего случая. Здесь и сейчас явно не то место и не тот момент, когда стоит начинать и тем более давить. «Ты всегда должен думать о последствиях и именно ты отвечаешь за них, а не кто-то другой,» – правило вдолбленное сперва отцом, а потом, когда пришел возраст, и матерью. Только это я не подумал поговорить сразу, после первого раза, а начинать сейчас равносильно тому, что мне плевать на смущение Эвы. А мне не плевать. На каждый ее шажок навстречу, каким бы крохотным он ни был, мне не плевать. Мы обязательно все обсудим, рано или поздно придет время и Эва перестанет смущаться. И я ей помогу, сделаю все, чтобы между нами не было стыда. Ни в чем.