Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 12 – Лана Муар

Слишком буднично для человека выстроившего империю, и достаточно медленно, чтобы ни у кого не возникло даже намека на вопрос кому эта империя достанется.

Если поставить перед ослом два стога сена – он сдохнет от голода, выбирая тот, из которого будет есть. Вечно голодный питбуль сожрёт все, что ему предложили, облизнется и потребует добавки.

Сын Черкесса решил обговорить предложение через отца, чтобы тот, видимо своим авторитетом, выбил более гуманные условия. Не знаю на что он рассчитывал – свою кормушку я бы не отдал никому, – только в свете последних новостей и ему, и Черкессу стоило триста раз подумать прежде чем открыть рот и изъявить желание соваться в город. В мой город. Правая рука Счетовода быстро просчитала плюсы и минусы открывшихся возможностей и начала кроить, отгрызать и диктовать условия. Свои. Чуть отпустить поводок, чтобы не задохнулись, но затянуть ошейник так, чтобы малейший рывок передавался прямиком в горло. В бизнесе нет места чувствам. Есть сухие цифры, и им плевать на жалость. Доход минус расход равно прибыль. А в какой фантик это обернуть – не важно.

Перепилив сферы влияния, чтобы ни у кого не возникало междуусобных стычек и каждый отвечал только за свое, обвожу тяжелым взглядом собравшихся в зале. Не нравится. Даже курить не курят.

— Через полгода ваша прибыль вырастет, господа. Возражения и предложения?

Тишина. Звенящая и хрустящая купюрами. Только этот хруст слышат единицы: Хан, получивший контроль над всеми клубами империи, Вага с рынком тачек и отец. Его улыбка – немое подтверждение правильности каждого моего слова. Он вырастил Питбуля, отточив его клыки до бритвенной остроты, а потом, когда ему стало тесно, выпустил на волю, сказав: «Фас!»

— Господа, прошу любить и жаловать. Это мой сын.

Я снова кручу в руках три визитки в блестящем зажиме, найденные в кармане куртки. Кручу и не решаюсь позвонить ее владельцу. Странная оторопь и холодок пробегают по спине, когда в очередной раз «созреваю», что сегодня точно позвоню, и решительно залезаю ладонью в карман за визиткой, чтобы набрать указанный на ней номер.

— Эвка, давай я позвоню, если боишься? – Маня, уже не первый день видящая мои сомнения, подтягивает коленки, обхватывает их руками и осторожно трогает подкладку куртки лежащей на столе. – Дорогущая, наверное.

Киваю невпопад, то ли соглашаясь с ее предложением, то ли предположением о стоимости, и дёрнув подбородком прячу визитки обратно, а саму куртку в шкаф. Вроде бы и сказать спасибо хочется, и ступор накатывает, как в памяти всплывает тот вечер.

«Завтра. После репетиции точно позвоню,» – мысленно киваю своим мыслям и с каким-то облегчением закрываю дверь шкафа-купе, разворачиваясь к соседке по съемной квартире – единственной, кому рассказала о том, что на самом деле случилось. Родителям не скажешь, с ума сойдут раньше. Как сама не свихнулась, не знаю. В памяти – каша из разрозненных картинок, насквозь пропитанных леденящим душу ужасом, лица перекошенные животной похотью, ощущение шарящих под юбкой потных рук и безысходности. А потом две вспышки, снова чьи-то руки, но уже другие, и голос, голос, голос. Он все время что-то спрашивает, я ему отвечаю – все что угодно, лишь бы не видеть те лица. Подъезд, квартира, закрыться на все замки, моргнуть светом…