Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 103 – Лана Муар

Вдох. Пряный угар и треск вокруг. Кажется, что воздух взрывается, оказавшись зажатым между нами, а дальше – уже неконтролируемая цепная реакция.

— Ну как, Эвридика Васильевна? – голоса нет, остался один хрип.

— Неплохо.

— Обманываешь, Эва, – улыбнуться, мысленно вцепляясь пальцами в свой загривок. Ад.

Шаг. Всего один шаг назад, но его достаточно, чтобы мне стало немного легче. На мгновение. Жадный глоток вина. За ним второй. Пьет она, а пьянею я.

— Эва, не торопись. Пожалуйста.

Мне хочется предупредить ее, что вино гораздо коварнее, чем кажется на первый взгляд, только фраза получается какой-то двусмысленной. Как и ответ Эвридики:

— Хорошо.

И я не могу понять к чему прозвучало это «хорошо». Ищу в ее глазах ответ и никак не нахожу. Тону в бездонных фиалковых озерах и рычу на себя не за то, что не могу найти истинное значение одного слова, а за то, что заколол Эвридике волосы. Сам у себя украл возможность поправить их еще раз и прикоснуться к ней снова. Хотя. Может, это и к лучшему.

— Наверное, все уже остыло, – осторожная фраза, максимально нейтральная и, блядь, снова двусмысленная.

Сегодня я лечу с катушек с пугающей скоростью, забыв где находится педаль тормоза. И мне это нравится. Слишком сильно, чтобы отпускать газ и взгляд. Мазнуть им по губам Эвридики, выдохнуть и через силу посмотреть на мясо в тарелке. Не уверен, что получилось так же вкусно, как у Алико, а если еще и остыло, то проще сразу выбросить, чем пытаться протолкнуть в себя хоть кусок. Только все же беру нож с вилкой, отрезаю небольшой кусочек и отправляю его в рот, готовясь к худшему. На удивление неплохо, хотя могло быть и лучше. И это «могло быть» злит. Как повисшая неловкая тишина и одинокая пустая соусница на самом краю стола.

— Черт! Я совсем забыл про сметану, – вспомнив зачем ее доставал, поднимаюсь из-за стола и с облегчением выдыхаю звукам, хоть немного приглушающим треск в воздухе.

Достаточно покрошить несколько перьев лука и смешать их со сметаной, чтобы в голове окончательно устаканились сошедшие с ума мысли. Переложить нехитрый соус в соусницу и поставить ее на стол.

— Получится интересное сочетание с баклажанами и цукини. Попробуй, Эвридика.

— Мама тоже так делает. Правда ещё добавляет немного чеснока. У Маньки подсмотрела, когда она у нас на даче гостила, – Эве тоже становится легче. Я чувствую это кожей.

— А Маня, я так понимаю, повар?

— Ага. Правда неправильный, – улыбнувшись, она перекладывает на кружок цукини сметану и смеётся моему удивленному вопросу: «Почему?» – Назар, ты же ее видел. Она худенькая, как тростинка.

— Нет, если это главный показатель правильности повара, то получается, что лучшие повара по твоей теории должны весить за сто пятьдесят? – спрашиваю и смеюсь вместе с Эвридикой.

— Ну почему сразу сто пятьдесят? – она несколько мгновений смотрит мне в глаза, жмет плечами и потом прыскает от смеха. – Давай тогда сразу двести. Для ровного счета.

— Договорились, – киваю, – Теория Эвридики Симоновой?

— Точно! Плевать на звезды Мишлена. Весы и только весы! Главное проверять, чтобы никто не жульничал.

— Тогда придется всех взвешивать голыми. Отвратительное зрелище! Я даже не хочу представлять как это может выглядеть в живую, но точно ни за что в жизни не согласился на нем присутствовать.