Книга Десятый стежок, страница 179 – Джейн Джонсон

— Но я ведь поставил человека на случай его появления… Не думаю, что он сумел проскользнуть…

— Да нет же, он был там, где торгуют коврами.

— Ага, та парочка… Женщина, такая маленькая, темноволосая, шикарно одетая…

— Это Анна, его жена. – Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и видела, как они дрожат. Видимо, давал о себе знать сахар.

Идрис протянул руку через стол и взял меня за подбородок.

— Джулия, мне кажется, вам лучше все мне рассказать – все, что там у вас было. Как мне представляется, в этой истории гораздо больше всяких нюансов, чем одно только его стремление завладеть антикварной книжкой.

И вот, упершись взглядом в столешницу, я вывалила все: рассказала о нашей дружбе с Анной, о моих отношениях с ее мужем, о своих опасениях, что наша связь станет ей известна, о страхах, что он меня бросит, о том, во что с его помощью превратилась моя жизнь за последние семь лет, – это был длиннющий перечень предательств и трусости. Я ни разу не подняла голову и не взглянула Идрису в глаза – просто не могла, – потому что вдруг осознала (что еще сильнее напрягло меня): для меня имеет отчаянно большое значение то, что он обо мне думает. Как это случилось, когда? За этим первым осознанием мгновенно последовало страшно болезненное понимание того, что, узнав правду, он неминуемо будет смотреть на меня с презрением и отвращением.

Когда я наконец покончила со своей исповедью, воцарилось молчание, разделившее нас подобно толстому листу стекла.

А когда вечность, длившаяся несколько секунд, миновала и я рискнула поднять взгляд, оказалось, что он на меня и не смотрит. Его глаза, холодные и задумчивые, были прикованы к цветному витражу в окне за моей спиной, словно Идрис мечтал оказаться снаружи, на чистом морском воздухе, а не торчать здесь, в душном полумраке, наедине с женщиной, которая умудрилась предать все, что было для нее важным в жизни, и при этом растеряла все на свете, включая чувство самоуважения. Что он мог сейчас обо мне думать, этот мужчина, чья жизнь текла просто и прямо, который пожертвовал всеми своими эгоистичными устремлениями – карьерой, зарплатой и прочим – только для того, чтобы жить так, как ему нравится; который не стал заводить семью, жену, детей, чтобы иметь возможность помогать овдовевшей матери и более юным родственникам? У него было так мало того, что составляло основы воспитавшей меня культуры, но во всем том, что имело первостепенное значение, он обладал гораздо большим.

— Мне ужасно стыдно за себя, – тихо добавила я.

Идрис медленно перевел взгляд на меня. Я так и не поняла, что увидела в его глазах: действительно холодное презрение, или это мне только показалось?

— Нам пора идти, – бесцветным голосом сказал он. – Халид будет нас ждать.

За весь остаток дня он ничего мне больше не сказал.

* * *

Кафе располагалось на Rue de Baghdad, сразу за центральным железнодорожным вокзалом. Халид оказался кругленьким маленьким человечком лет за пятьдесят, с гладким лицом и посверкивающими любопытными глазками. Он был весь в белом – истинный гандур^[79], – и с костюмом совершенно не сочеталась зеленая бейсбольная кепочка с буквами ASS на тулье.

Он схватил меня за обе руки и горячо их потряс. Когда мой взгляд снова переместился на его головной убор, радостно засмеялся.