Книга Десятый стежок, страница 156 – Джейн Джонсон

Я накинула джеллабу поверх майки и спортивных штанов, в которых спала, и пробралась вниз по темному и притихшему дому. Ярость провела меня вниз по двум лестничным пролетам, но, когда я дошла до третьего, она вдруг уступила место сомнениям. Когда я добралась до первого этажа, у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. В отделанном плиткой коридоре отблески света отбрасывали на стены тревожные тени и заставляли вспомнить – вне зависимости от желания и воли – о джиннах, про которых я читала в сказках «Тысячи и одной ночи», о духах, состоящих из светящегося пламени, несущих беды и разрушения, сбивающих с пути истинного всех неосторожных и глупых. Я сделала глубокий вдох, отринула суеверные страхи и пошла на источник света.

Он просачивался из-за приоткрытой двери в гостиную, где горела одна-единственная свеча, отбрасывая золотистый отблеск на голову человека, склонившегося над книгой. Моей книгой, книгой Кэтрин.

Идрис резко обернулся, едва я переступила порог, – неестественно быстро, прямо как проснувшийся кот. Мы оба заговорили разом:

— Что вы тут…

— Извините…

Мы замолчали и уставились друг на друга, оба в состоянии полного смятения и словно заново вглядываясь друг в друга.

— Идите-ка сюда, – через некоторое время сказал Идрис. – Садитесь и послушайте. «…Ани паставили миня на памост и сняли с меня адежду, чтоб паказать всем маи рыжие воласы и белую кожу. Ани все время кричали и расхваливали маи синие глаза и гаварили, что я нивинная и чистая, и многие мущины таргавались за миня, как будто я призавая карова, а патом миня продали и увили. Эта был последний раз, кагда я видила маму и тетку, эта была очинь жистоко, так расставаться, но хужи всиго было пращаться с маей доброй Мэтти, и мы оби ужасна плакали, когда миня увазили…»

Кэтрин

Ее одели в темную хламиду, завернули всю, с головы до ног, посадили на мула и повезли с рынка по улицам Старого Сале. Никто на нее не смотрел, все равно виднелись одни только ее глаза; девушку везли сквозь толпу народа – никому не известную невольницу на шатающемся с голодухи муле, которого вел в поводу молчаливый мужчина. У этого молчуна было тяжелое, злобное выражение лица и лысая или бритая голова, которая блестела от пота в неярких лучах послеполуденного солнца. Руки у него были почти черные от загара, концы длинной и грязной белой рубахи были протянуты между ног и обмотаны вокруг пояса. Когда она спросила, кто ее купил и куда ее везут, он даже головы не повернул. Если бы ей не натирали ноги и зад торчащие кости мула, Кэт вполне могла бы подумать, что уже превратилась в нечто несуществующее, в призрак.

Она смотрела вправо и влево – но какой был в этом смысл? Искать пути бегства? Некуда ей было бежать, никто не собирался ее спасать. Мысль о том, что ее продали в руки какого-то чужака, приводила в ужас, но что было делать? Бежать через незнакомый город, чтобы ее тут же поймала жаждущая мести толпа, языка которой она не понимала и не могла сказать на нем ни слова? Или броситься с городской стены головой вниз, в море? Но она вовсе не желала умирать.

Наконец они выбрались из медины и вышли на берег широкой реки, где их ждала лодка. Гребец стоял, опершись на шест, его силуэт четко выделялся на фоне спокойных вод Отца Отражений. Когда Кэт вошла в лодку, то вспомнила истории, что ей рассказывала леди Харрис, – про перевозчика Харона, который в древности доставлял души умерших в царство теней Гадес, пересекая темные воды, и этот переезд знаменовал собой полное отрешение от всей предшествующей жизни и начало нового существования в мрачном и безнадежном окружении. Чего ей сейчас не хватало, так это монетки во рту, да еще и неспособности забыть все произошедшее. Перевозчик толкал лодку, опираясь на свой шест, все дальше от берега Сла эль-Бали, Кэт смотрела в воду, что оставалась за кормой, и думала о своей прежней жизни в Кенджи со всеми ее необременительными обязанностями, посреди людей, которые ей, конечно, не всегда нравились, но которых она хорошо понимала. Она вспоминала зеленые и золотистые пейзажи Корнуолла, траву и деревья, легкие дождики и туманные рассветы. Думала она и о своей теперь потерянной семье – о покойном отце, об умерших племянниках, о матери, седой и раздетой догола… Потом, отбросив болезненные воспоминания, девушка вспомнила о кузене, чье сердце разбила, и вдруг задала себе вопрос: а смогла бы она когда-нибудь смириться с той тихой и незаметной жизнью, которую Роб ей обещал?