Книга Принц ненависти, страница 95 – Джаггер Коул

Мой рот врезается в её. Она замирает на долю секунды, прежде чем всё её тело оживает. Прежде чем она тает в моих руках.

Прежде чем её руки обхватывают моё лицо, и она стонет — голодный, мучительный, прерывистый крик удовольствия — в мои губы, целуя меня в ответ.

Это последняя капля.

Она никогда не уйдёт.

Фейерверки взрываются. В то же время звонят сигналы тревоги, и каждый голос в моей голове кричит отстраниться и бежать, пока есть возможность. Пока у меня ещё осталась капля здравомыслия в душе.

Каждый голос, кроме одного. И проблема в том, что именно этот одинокий голос, кричащий «останься», кричит громче всех. Чем громче он ревёт, тем больше рушатся остальные мои стены. Не потому что он пробил их.

А потому что я сама их разрушила.

Когда он целует меня, мой мир превращается в огонь. Когда его сильные руки собственнически сжимают моё бедро и челюсть, и он рычит — буквально рычит мне в рот, как зверь — это что-то делает со мной. Это переключает во мне рубильник и выпускает часть меня, которую я держала запертой в месте, о существовании которого даже не знала.

Это вышло раньше, когда он поцеловал меня в музыкальной комнате. И вышло снова, когда он прижал меня к стене, опустился на колени и зажал мне рот твёрдой рукой, пока его собственный заставлял меня взрываться.

Пока его язык делал со мной то, что, честно говоря, было самым близким к религии, что я когда-либо чувствовала.

Я, выросшая с монахинями в грёбаном монастыре.

Но на этот раз, когда Оливер притягивает меня к себе на колени и вдавливает свой рот в мой, будто имеет на это полное право, это даже более взрывоопасно, чем раньше.

Это не просто ощущение, что он берёт то, что хочет.

Это ощущение неизбежности.

Это поцелуй, такой же неоспоримый, как время. Как вращение Земли. Как гравитация.

И когда я понимаю, что звуки, которые я слышу в своих ушах, — это мои собственные стоны, это превращает меня в жидкий огонь. Я всхлипываю, прижимаясь бёдрами к его телу и нетерпеливо открывая ему губы. Робко я танцую языком с его, и когда мужчина подо мной — окружающий меня — дико рычит и сжимает меня ещё крепче, я разваливаюсь на части.

Мои руки падают на его обнажённую грудь, и я вздрагиваю, когда чувствую, как мышцы перекатываются под его горячей кожей. Я всегда знала, что Оливер силён. Я видела, как его мышцы бугрятся под рукавами футболок или натягивают ткань толстовок на груди.

Но прикасаться к нему так интимно, моей голой кожей к его, заставляет меня понять, насколько он на самом деле силён. Оливеру, ну, сорок два? И всё же его тело может соперничать с телом профессионального бойца вдвое моложе его.

Мощные грудные мышцы напрягаются под моими пальцами, когда я провожу ими по его груди. Стальной пресс перекатывается у моего живота, когда он притягивает меня ближе. Бицепсы и плечи напрягаются и вздымаются, когда его сильные руки обхватывают меня.

Мои соски твердеют под футболкой, проступая сквозь хлопок и электрически скользя по его груди. Греховно-жгучая, ноющая потребность разливается между бёдер, и мои бёдра двигаются, будто одержимые — бесстыдно трутся о него, пока я стону ему в рот.

Это не заточение.

Это освобождение.

Внезапно он отрывает свой рот от моего. Я скулю от потери его губ. Но затем я резко вздыхаю, когда он переворачивает меня, будто я ничего не вешу, прижимает к кровати и густо рычит, опуская рот к моей шее.