Книга Жены убийц и их тайная жизнь, страница 118 – Элизабет Арнотт

Элси сглатывает ком. Ее затылок словно царапают призрачные пальцы.

— Генри пропадал бог знает где, – продолжает Беверли. – Работал допоздна, в том числе и за городом. Если и ночевал дома, то уезжал рано утром, когда мы с Бенджамином еще спали. Говорил, что берет сверхурочную работу – хочет денег поднакопить к моим родам. Я даже сердиться не могла. Он ведь старался ради нас, чтобы нам лучше жилось.

Когда Беверли рассказывает о Генри, в ее голосе почему-то слышится неуместная теплота – даже если она клянет бывшего мужа. Да, она его разлюбила, когда узнала о злодеяниях. Но, по мнению Элси, для подруги есть два Генри: один – отец и муж, защитник, добытчик, готовый для семьи работать день и ночь; а другой – убийца. Настоящий Генри почил где-то между этими двумя.

Услышав о свидании в «Сан-Квентине», Элси, в отличие от Марго, почти не удивилась. Она знала: это вопрос времени, Беверли рано или поздно навестит Генри. Сама Элси не желает дышать с Альбертом одним воздухом; Беверли – другое дело. У Генри была власть над женой; Альберт такой власти не имел.

— Что же случилось? – мягко спрашивает Элси.

Беверли уставилась на диванную подушку.

— Это было ночью. Как меня мутило – вспомнить страшно. Я лежала в постели, с компрессом на лбу; каждые двадцать минут свешивалась над тазиком. Генри дома не было. Он уже несколько суток не приезжал. А я даже не спрашивала, где он пропадает, – вот до чего у нас дошло. Потому что он от этого вопроса вспыхивал как порох. В общем, лежу я, страдаю. Смотрю на часы: десять минут четвертого; это я точно запомнила. Встала кое-как, поплелась на кухню воды попить. Свет не включала. Ночь лунная, и так все видно, а включишь свет – Бенджамин проснется. Ну и вот, я подошла к раковине, налила стакан воды.

Язык у Элси вдруг становится сухим и пухлым. Она словно тоже в кухне вместе с Беверли, тоже залпом пьет прохладную воду.

— Тут мигнули фары. Смотрю – машина подъезжает: наша с Генри машина. Я пригнулась. До сих пор не понимаю, почему не хотела, чтобы Генри заметил меня в окне. Стою на коленях, подглядываю. Вот он остановился. Мне бы включить свет, в дверях его встретить – я ни с места. А он вышел и… и давай свои руки рассматривать.

Беверли подносит ладони к лицу.

— Поворачивает так и этак, ногтям – особое внимание. Потом огляделся, словно боялся – вдруг за ним следят, – и прямо тут же снял рубашку. Расстегнул ремень – брюки долой. Ну, думаю, с женщиной был, чужой запах скрывает. Вцепилась в край раковины, а сама еле сдерживаю тошноту. Ну еще бы: мой Генри – и вдруг изменяет! Жалкая дурочка, вот кто я была. А он, в одном белье и в рабочих ботинках, вышел за калитку и запихнул рубашку с брюками в соседский мусорный ящик.

— Что ты ему сказала, когда он вошел в дом?

— Представь себе – ничего. – Беверли качает головой, трет виски. – Я струсила. За живот схватилась – и обратно в спальню, под одеяло. Лежу и жду, когда ключ в замке щелкнет. Прошло, наверное, с полчаса, прежде чем он лег. Я заранее повернулась спиной, будто сплю. Он меня обнял, а я чувствую и его запах, и… и запах другого… тела.

— Ты все еще думала, что у мужа интрижка на стороне?

— Я убедила себя, что это не так уж страшно, – с горечью усмехается Беверли. – Нет, ну правда: меня тошнит каждый день, плюс пузо, плюс двухлетний малыш не обихожен. Всякий мужчина, решила я, из такого дома налево пойдет. Не беда: как только я рожу, Генри вернется – связь-то несерьезная. Мы снова станем семьей.