Книга Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона, страница 96 – Кристина Юраш

Дождь усилился, барабаня по стеклу частой, нервной дробью. Я упёрся лбом в холодную поверхность, закрывая глаза.

Внутри шевельнулась страшная, невыносимо ясная мысль.

Она была права.

Не капризничала. Не драматизировала. Не искала сочувствия. Говорила правду, которую я отказывался слышать, потому что правда означала признать: я создавал чудовищ, способных выжить только на войне. А в мире живых они ломают всё, к чему прикасаются.

Дракон под рёбрами сжался в тяжёлый, молчаливый комок уязвимости.

Дедушка Хальдор был против моей Академии. Точнее, сначала мысль ему понравилась. Но потом он сказал важную вещь. «Солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать!». Тогда я подумал, почему на протяжении стольких поколений никто не создал подобное учебное заведение? Ведь это же способ создать идеального бойца?

И сейчас я понимаю, что дедушка видел куда больше, чем видел я, ослеплённый своей мечтой.

И что теперь с этим делать?

Я стоял в темноте кабинета, слушая, как за стеной ровно дышит она, и понимал: моя система дала трещину. И я больше не знал, как её склеить.

Глава 87

Я очнулась от тепла.

В Академии его почти не существовало. Каменные стены дышали сыростью, узкие окна пропускали сквозняки, которые искали щели в ткани, а казённые одеяла грели так, будто исполняли приказ без малейшего желания стараться.

Но сейчас мне было тепло.

Тяжёлая шерсть давила на плечи. Воздух пах морозом, старой кожей, намокшей тканью и чем-то острым, металлическим, напоминающим холод монеты на ладони.

Я не открыла глаза сразу.

Несколько мгновений лежала неподвижно, боясь разрушить эту зыбкую грань. Не покой. Нет. До покоя мне было ещё далеко. Но рядом с этим запахом, под тяжестью чужого плаща, внутри впервые за долгие месяцы не бился звериный ужас.

Я медленно вдохнула.

Память вернулась не волной, а обрывками, как осколки, сверкающие на дне лужи.

Карета. Дождь, бьющий по крыше. Тепло его дыхания у моего виска. Руки. Сильные. Осторожные. Ладони, которые держали так, словно боялись, что я рассыплюсь на части. А ещё помню его дыхание. Близко-близко, словно… словно он хотел меня поцеловать.

От этой мысли сердце ёкнуло, а внизу живота разлилось приятное тепло.

Я помнила, как меня несли.

Сквозь липкую дремоту, сквозь тупую боль в виске, сквозь темноту, в которую я то проваливалась, то выныривала, я чувствовала движение. Ровное. Сдержанное.

Плечо. Запах сукна мундира, впитавшего дым и озон. Глухой, размеренный стук сердца где-то у самого уха.

Тогда я не могла пошевелиться. Не могла посмотреть. Но тело знало: меня не бросят.

От этого осознания по груди разлилось болезненное, почти невозможное тепло.

Я открыла глаза.

Побелённый потолок, потрескавшийся у угла, тонкая нить трещины, похожая на высохшее русло ручья. Моя комната.

Не дом Соулкенов. Не лакированное нутро кареты. Не алый бархат, по которому текла моя кровь.

Это была Академия. Я вернулась в свою комнату.

Я резко втянула воздух, и щека тут же отозвалась тупой, тянущей болью. Кожу стянуло, будто по ней провели раскалённой проволокой.

Я осторожно подняла руку. Пальцы нащупали край шрама.

Желудок скрутило. Я закрыла глаза, пережидая приступ тошноты, и снова поймала этот запах.

Его плаща.

Я приподнялась на локтях. Голова качнулась, мир поплыл, но я удержала равновесие. На стуле у изголовья лежали вещи. Аккуратно сложенные. Точно выровненные.