Книга Развод с генералом. Без вины виноватая, страница 126 – Кристина Юраш

После её смерти мы остались вдвоём.

Отец носил траур дольше положенного. Сам следил за оранжереей. Запретил слугам менять там хоть один камень. «Все должно оставаться так, как было при ней!» — звенел в его ушах строгий голос.

Я считал, что он любил мать. Считал, что любил меня.

Именно поэтому не поверил Эльсвите.

Разве человек, способный на такую любовь, может домогаться жены собственного сына? Может запереть молодую женщину под землёй без воды и еды? Может спокойно закладывать вход камнями, пока она кричит?

Нет.

Не может.

Я повторял это с первого дня.

Теперь под оранжереей находилась камера. На стене осталась надпись, выцарапанная рукой Эльсвиты. В земле лежала её серьга. Свежий раствор подтвердил время, а старый план — каждый из двести восемнадцати шагов.

Отец мог.

И сделал.

В груди что-то сжалось. Следующий вдох получился коротким, словно воздух снова стал таким же густым, как под землёй.

Я посмотрел на руку, лежавшую на подлокотнике портрета. Эти пальцы когда-то держали мою ладонь. Ими же отец сдавил шею Эльсвиты.

— Почему? — спросил я вслух.

Голос разнёсся по пустому холлу. Один из лакеев вздрогнул возле двери и посмотрел в мою сторону.

— Выйдите, — потребовал я, не поворачивая головы.

Слуга исчез.Я остался напротив портрета отца.

— Она любила меня, — продолжил я уже тише. — Ты знал. Я любил ее. Об этом ты тоже знал. Ты сам сказал, когда она порывалась ехать со мной, что на войне женщине не место. И я согласился с твоими доводами. Они показались мне разумными и правильными. Ты обещал, что позаботишься о ней. Что будешь приглядывать, пока меня нет рядом… Но вместо этого…

Отец видел, что она меня любит. А я люблю ее. Зачем он так поступил?

Я не сразу понял, куда иду. Ноги сами привели к отцовскому кабинету.

На двери ещё виднелся след сорванной печати, которую вешают сразу после смерти хозяина до того, как преемник не сорвет ее родовой магией.

Я вошёл.

В комнате пахло кожей, чернилами и туберозой. Последний запах ударил в лицо.

Я схватился за дверной косяк.

Эльсвита говорила о туберозе с первого дня. Утверждала, что чувствовала сладкий аромат в камере. Тогда я решил, что она вспомнила любимые цветы моей матери и вплела их в очередную историю.

Отец нёс Эльсвиту через оранжерею. Прижимал к себе её безвольное тело. Спускался по лестнице. Повернул в узком коридоре, и её ноги ударились о стену.

Именно это движение она запомнила.

Я повторил его.

Собственными руками отнёс Эльсвиту туда, куда её нёс отец. В небытие. Навстречу боли, одиночеству и страху. И бросил ее там.

Желудок сжался. К горлу подкатила горечь.

— Хороший сын, — выговорил я, глядя на пустое кресло. — Даже шаги повторил.

На столе всё оставалось так, как при жизни отца. Серебряная чернильница. Закрытая книга. Хрустальный графин с коньяком.

Я подошёл ближе.

Он прибрался на столе. Готовился, значит. Интересно, когда он приводил в порядок дела, он уже знал, что сделает?

Или решил позже?

Возможно, всё случилось случайно. Он хотел только напугать Эльсвиту. Заставить молчать. Запереть на несколько часов, а потом выпустить.

Я ухватился за эту мысль. Отец не собирался её убивать. Он мог намереваться вернуться. Наверняка существовало другое объяснение.

Я посмотрел на камеру глазами военного.

Помещение без двери. Узкая вентиляция. Ни воды, ни еды. Свежая кладка, полностью закрывавшая вход.