Книга Помолвка с препятствиями, страница 83 – Кати Владмар

— Отдыхайте. Жду вас завтра на конюшне. Рабочий день начинается в семь утра, – сказал я и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, я до боли в суставах стиснул скрипучие перила. Моя персональная, невыносимо желанная пытка только что официально вступила в свои права.

Жанетт

Генри ушел. Я слышала, как скрипит лестница под его ногами, потом все стихло.

Я медленно выдохнула.

Было бы проще, если бы он позволил мне ночевать в конюшне. Тогда не было бы этого гнетущего чувства неловкости, ощущения, что я обязана как-то отплатить за его любезность, и досады от того, что выгнала человека из собственной спальни. Но Генри Рокуэлл, как я уже успела убедиться, был упрямцем той редкой породы, с которыми бессмысленно спорить в лоб. Если он принял решение, то окружающие должны были подчиняться беспрекословно.

Это бесило, но я понимала, что корень такого поведения лежит в его аристократическом воспитании. В представлении наследника герцогского дома леди, пусть даже выглядящая, как голодранец с улицы, должна иметь все доступные удобства. Ничего особенного, просто привычка.

Я покосилась на закрытую дверь.

Упрямец. Прямо, как я сама.

Несколько минут я сидела неподвижно, слушая потрескивание дров в печи и равномерную дробь дождя по крыше. После недель под открытым небом и сырости подворотен, один только звук дождя снаружи, когда ты сама при этом в тепле, казался немыслимой роскошью.

Еще одной роскошью, недоступной мне в последнее время, была возможность просто смыть с себя уличную грязь.

Конечно, я не рассчитывала найти в каморке Генри полноценную ванну, но у стены стоял глубокий металлический таз, а у дверей небольшая деревянная кадушка, наполненная водой.

Чайник на печи еще не совсем остыл. Я вылила остатки на дно таза, затем наполнила чайник заново и водрузила его на раскаленную печь.

Пока вода нагревалась, я порылась в шкафчике над умывальником. Нашла чистые полоски грубой ткани – видимо, бывшие полотенца или ветошь для амуниции. Одну из них вполне можно было использовать, как мочалку. Рядом лежал брусок мыла. Не такого, к какому я привыкла в доме графа – пенного и ароматного, а простого, с резким запахом соды и дегтя. Я пожала плечами и, не имея привычки привередничать, взяла брусок в руки.

Я задвинула засов на двери и задернула оконную занавеску, разделась и стянула с себя ненавистные влажные бинты. Вздохнула полной грудью. Это элементарное движение вдруг показалось таким облегчением, что я зажмурилась.

Вода обожгла плечи и сразу начала мутнеть от грязи. Я не обращала внимания, терла до тех пор, пока кожу не начало пощипывать, пока не ушел запах улицы, конюшен и пота. Вымыла жесткие, неровные пряди, тщательно прополоскала прохладной водой. Выстирала бинты и рубашку, повесила сушиться у печки. Накинула на плечи одеяло с кровати и заново поставила чайник – теперь уже ради чая.

Спать не хотелось. Голова была слишком ясной, да и нужно было дать волосам высохнуть, чтобы не испортить Генри подушку.

Ожидая, пока закипит вода, я подтянула к себе стул и уселась на него, подобрав ноги и укутавшись в одеяло, как в кокон.

На столе передо мной лежала раскрытая расходная книга.

Я не собиралась ее читать. Хотела просто закрыть и отодвинуть в сторону, чтобы освободить место. Но взгляд зацепился за колонку текущих трат. Мои глаза невольно расширились, когда я увидела сумму, уплаченную поставщику овса.