Книга Помолвка с препятствиями, страница 119 – Кати Владмар

— Все так, – голос у меня сел. – Продолжайте, мистер Рокуэлл. Вы остановились на денниках.

По конюшне мы ходили час – я облазила все, от лазарета до сеновала, и на вопросы Генри отвечал со сдержанной гордостью мастера. Потом настал через дома, и мой муж опять разучился ходить быстро.

К крыльцу он подходил, как к барьеру с канавой, и оправдываться начал еще на дорожке.

— Сразу скажу: это временно, – он взбежал на крыльцо первым и встал между мной и дверью. – К весне пристроим второе крыло, фундамент я уже прикинул. Окна маловаты, знаю, зато зимой теплее – потом заменим. Кабинет тесный, там пока только стол и полки. Кухню Томас обжил, но печь надо будет переложить пошире…

Я молча поднялась по ступеням – доска плотная, ни одна не скрипнула – и вошла.

В прихожей пахло сухими травами: над притолокой висели пучки зверобоя, по-деревенски, от всякой напасти – подозреваю, работа Томаса. Дальше открывалась общая комната с камином из дикого камня, длинным столом и двумя креслами у огня. Кухня глядела на восток. Выбеленная печь дышала теплом.

Я шла по комнатам медленно, трогая дверные косяки, подоконники, теплый бок печи. Не как гостья – как хозяйка, принимающая дом.

Где-то между камином и кухонным окном мне пришлось остановиться перевести дыхание. Обе мои жизни прошли на чужих условиях. В той, первой, я даже мебель не покупала – зачем, если через сезон новый контракт и новая конюшня, где все решает владелец, а мое дело – результат. Во второй мне досталось чужое тело и семья, которой я была нужна ровно до подписи под брачным контрактом. Меня везде просто переставляли с клетки на клетку. Даже лучшие места в моей жизни принадлежали кому-то другому.

А этот, пусть и маленький, дом был нашим выбором. Выстроенным двумя парами рук и одной общей упрямой волей, на земле, которую не отнять ни росчерком пера, ни словами за ужином.

— ...и я понимаю, что это совсем не то, к чему… – Генри все еще говорил. Он стоял посреди комнаты, крутил в руках перчатки, не давая словам передышки. – Я мог бы… то есть, я должен был привести вас в другой дом, Жанетт. С нормальной библиотекой, с прислугой, с… Черт. Я хочу сказать: вы вышли за наследника герцогства, а получили четыре комнаты и мансарду, и я…

— Генри.

— …весной, клянусь, пристроим крыло, я уже говорил с артелью, и тогда…

Он не слышал. Он все оправдывался, этот невозможный человек, отдавший три дворца и смотревший сейчас на меня с таким лицом, будто вручал мне милостыню.

Тогда я просто подошла и обняла его.

Руки сомкнулись у него за спиной, щека легла на грудь – туда, где под грубым сукном рабочей куртки гулко и часто стучало сердце. Генри застыл. Перчатки выскользнули из его пальцев и шлепнулись на пол.

— Помолчите хоть минуту, – попросила я ему в куртку. – Вы мне мешаете.

— Мешаю… чему?

— Быть дома.

Под моей щекой тяжело толкнулось сердце. Я подняла голову, не разжимая рук, и посмотрела в его серые глаза, где была надежда пополам с неверием.

— Теперь слушайте меня, Генри Рокуэлл, и не перебивайте. Я не чувствую себя обделенной. Ни на грош. Дворцы, купленные ценой вашей несвободы, мне не нужны: я жила рядом с людьми, которые задыхались в золотых стенах, и знаю, чем это кончается. Мне нужна конюшня, где каждая щеколда поставлена с умом. Дом, где пахнет деревом и зверобоем. Муж, с которым можно спорить о ширине прохода и не бояться, что за несогласие меня разлюбят. И брак, в котором каждый из нас остается собой – и оттого мы вместе сильнее, а не слабее. – Я вдохнула. Теперь колотилось уже мое собственное сердце, как на подходе к барьеру, за которым не видно приземления. – Я люблю вас, Генри. Не за титул и капиталы. Просто люблю. Хочу просыпаться с вами в одном доме и строить с вами каждый следующий день. Вот и все мои условия.