Книга Хорошая девочка, страница 72 – Юлия Резник

— Не секс.

— А?

— Говорю, что не всякий секс дает такие эмоции. — Веду по ее щекам пальцами нежно-нежно, стирая слезы.

— Дело в чувствах, да? — закусывает немного припухшую губку.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю. Ты мне скажи. У кого из нас, в конце концов, больше опыта? — пыжится Сара.

— Мне мой опыт с тобой совершенно не пригодился. Ты же не думаешь, что я со всеми так, правда?

— Не знаю. Сложно поверить, что я для тебя какая-то особенная.

— Почему?

— Потому что я — совершенно обычная.

— Нет. Ты — уникальная, Сара. Просто этого не осознаешь. И да, ты совершенно точно для меня особенная. Я люблю тебя.

— Сереж!

Ну, вот! Она снова плачет! Нет. Не смогу я так это все оставить. Иначе просто сойду с ума. Тот, кто так ее сломал — должен ответить. А пока мне хоть как-то нужно снять напряжение.

— Так что? Я тебя вылечил? Ты больше не боишься?

— Кажется, нет.

— Ну, тогда держись…

— Явилась!

На секунду замираю, как есть, наклонившись, чтобы снять туфлю. Страх расстроить маму настолько силен, что я, даже понимая, насколько необоснованны ее ко мне претензии, леденею.

— И тебе, мам, доброе утро.

Никому… Никому не позволю его испортить! Это, может, вообще лучшее утро за всю мою жизнь. У меня губы горят, горят щеки, и все внутри горит, потому что Бекетов… Господи, как бы это помягче сказать? Всю ночь с меня не слезал. За исключением разве что того раза, когда в пылу любовного угара сверху в какой-то момент оказалась я. Абсолютно дезориентированная. Жаждущая и бесстыжая.

Дрожащими руками отставляю туфли. Голова кружится. Кажется, у меня серьезно упал уровень глюкозы в крови. Все тело ломит. Я совершенно не привыкла к таким нагрузкам. Губы растягиваются в глупую мечтательную улыбку. Чаю бы сладкого. И что-то поесть. Иду в кухню, мать устремляется следом, не давая мне отдышаться:

— Вряд ли оно доброе. Я всю ночь не спала. Чем ты думала, когда позволила этому уголовнику остаться наедине с Давой? Тем более в такой ситуации, Сара!

Наливаю в чайник воды. Руки трясутся. Но это все-таки приятная слабость. Проигнорировав последнюю оговорку, дотошно уточняю:

— Ты сейчас о моем отце?

— Какой он тебе отец?!

— Прости, я не знаю этому другого определения.

— Сара, тебе не нужно общаться с этим человеком, поверь!

— Почему?

— А почему ты против того, чтобы Давид общался со своим непутевым папаней?

— Это другое. — Сощуриваюсь.

— Это то же самое! Ты хочешь оградить своего ребенка от общения с тем, кто этого самого общения недостоин, я тоже хочу! Кстати, какого черта я должна узнавать от посторонних, что этот козел объявился?

— Да я как-то не придала этому значения, — пожимаю плечами.

— А надо было придать! И не допустить их встречи с Давидом.

— Каким образом? — чайник кипит, и я потихоньку закипаю тоже. Надеясь, что привычные действия хоть немного меня успокоят, обдаю заварник кипятком. — Натравить на Валерку ментов, как ты — на отца? — искоса смотрю на мать.

— Только не говори, что осуждаешь! Я защищала вас как могла.

— От чего, мам? Мы просто общаемся.

— Общаются они…

Изящным движением маман выбивает сигарету из пачки и дергает на себя створку форточки. Я готова поклясться, что ее руки дрожат.

— Он ведь не бросал меня. И тебя не насиловал, правда? Ты сама решила не говорить отцу о своей беременности.