Книга Что, если?, страница 29 – Юлия Резник

Отложив пистолет, как она тогда, в его кабинете, Глухов ведет бровью.

— Вы все равно не поверите, если расскажу… – пожимает плечами Имана, в очередной раз безошибочно угадав его мысли. Это Германа напрягает. Стиснув зубы, он подходит к ней. А Имана вдруг склоняет голову на сложенные на столе руки и едва слышно шепчет: – Что-то мне хреново.

— Кончай ломать комедию. Это не сработает.

— Да какие уж тут комедии…

А ведь и правда ее голос звучит как-то глухо. Герман настороженно касается плеча пленницы:

— Эй!

А она горячая, как гребаная печка. Нет, при желании и такое, наверное, можно симулировать, но… Она же была на виду. Он с нее глаз не сводил. Так какого же черта?!

— Что тут, мать его так происходит? – влетает в комнату Михалыч и резко останавливается, комично приоткрыв рот.

— В скорую звони, – командует Глухов.

— Ты че, ее… – задыхается.

— Коль, ты, блядь, спятил?! Звони, говорю, херово ей.

— Как ангина? – недоумевает Глухов, глядя на уставшую фельдшерицу.

— Вот так, – пожимает плечами та, не отрываясь от своих бумажек. – Клиническая картина однозначная. Следуйте назначениям, и через пару дней состояние пациентки улучшится.

Герман косится на Иману, лицо которой на фоне белоснежной наволочки кажется серым, и с сомнением закусывает щеку:

— Вы уверены, что ей не нужно в больницу?

— Зачем?

— Легкие просветить, например! У нее температура под сорок, сами же мерили.

— Высокая температура при ангине – норма. Легкие у пациентки чистые. Я послушала. Вот это, – тычет пальцем в бумажку – купите и сразу же начните принимать. Ну и про полоскания не забывайте. Это важно. Сложно будет только первые три-четыре дня.

Герман переглядывается с начбезом и от души чертыхается. В таком состоянии пытать Иману не только негуманно, но и бессмысленно. А между тем время катастрофически быстро уходит, играя на руку его потенциальным врагам.

Пока он размышляет, что делать, фельдшерица собирает свой чемодан и откланивается.

— И что теперь? – растерянно интересуется Михалыч, потирая широкой ладонью плешь.

— Ума не приложу, – бурчит Глухов.

— Оставишь ее здесь?

— А у тебя какие предложения? Может, выгоним ее в таком состоянии за ворота?

— Да я ж не к этому, Герман Анастасыч!

— А к чему? – рычит Глухов, которого все сильнее напрягает сложившаяся ситуация. Ну, никак он не может отделаться от ощущения надвигающейся катастрофы. Но понятия не имеет, откуда она нагрянет.

— К тому, что мы вообще не знаем, что у этой девки на уме! А она с тобой под одной крышей.

— И? Девчонка еле на ногах держится. Кстати, вот… Пошли кого-нибудь в аптеку.

Глухов протягивает начбезу рецепт, а как только тот уходит, подходит к кровати. Имана спит. Глазные яблоки под веками быстро-быстро бегают. Бледные губы чуть приоткрыты. Лицо страдальчески сморщено. Будто боль в горле не отпускает ее даже во сне.

— Деда, дед…

— Тщ-щ-щ! Молчи. Не напрягай горло.

Да только кто бы его послушался! Девчонка в беспамятстве мечется. И то бормочет что-то, то жалобно всхлипывает, беспокойно дергая руками. Она сейчас выглядит совсем маленькой и беззащитной. И, наверное, от этого в Глухове включается мощный защитнический инстинкт.

Герман ловит руки Иманы и осторожно, чтобы она себя не поранила, прижимает их к туловищу. Девчонка дергается, будто в попытке встать. Рубашка, в которую он ее переодел перед приездом врача, расходится, демонстрируя простой трикотажный топ, под которым отчетливо просматриваются розовые сморщившиеся от озноба соски.