Книга Что-то между нами, страница 7 – Юлия Резник

— Домой, Роберт Константинович?

— Ага.

Степан трогается. Я откидываюсь на подголовник.

— Погоди. Давай сначала в больницу заедем. В травму.

К ночи пробки рассосались, так что дорога не занимает много времени, хотя мы и делаем крюк. В реанимацию всяких темных личностей с улицы не пускают. Приходится поднимать главврача. Вопрос «на хрена» возникает потом, когда меня все-таки пропускают в палату. И я застываю, как придурок, в дверях, сам себе объяснить не в силах, какого черта в ней делаю. Чужой ведь человек. Жалко? Мне? Я не уверен, что вообще еще способен на это чувство. Да и пустое оно. Какой у жалости КPI? Нулевой, что-то мне подсказывает. В конце концов, если можешь помочь – вперед. А нет – что толку сотрясать воздух? Я помогаю. Насколько могу. А могу я без ложной скромности много. Меня заверили, что у девочки есть все. Есть все, а вот жизни в ней все еще нет.

Опускаюсь на металлический стул в изголовье. Подпираю подбородок сложенными в замок руками:

— Ну что, Эмилия, выходит, никто тебя не ждет? Может, ты поэтому и не торопишься возвращаться? Это ты зря, конечно. Какие твои годы? Все впереди еще.

Нет, я точно бухой. Пургу какую-то несу. Сижу здесь… Может, потому что меня тоже никто не ждет? Кошусь на телефон. Первый час, а последний звонок от жены – вчерашний. Я сам ее набрал, когда Милка попала в аварию. Вот и все. Ну и чем я отличаюсь от девки в койке?

— Ты давай, это, девочка. Открывай глаза. Так просто сдаваться – стыдно. Где твой дух борьбы?

В неярком свете кажется, что ее ресницы дрогнули. Я подлетаю. Склоняюсь над ее лицом и вдруг понимаю, что Эмилия рыжая. Наверное, от воды волосы потемнели, когда она лежала там, на асфальте… Ну, не мог же я ошибиться палатой? На всякий случай пробегаюсь взглядом по ее прикрытому простынкой телу. Все сходится: длинная, тощая, все, как запомнилось. И веснушки опять же эти.

— Ладно, поздно уже. Пойду я. А ты, Эмилия, давай, просыпайся. Не дело это – валяться здесь. Там такое лето. Розы цветут. Туман утром стелется, пахнет…

Но она не просыпается. Ни сегодня, ни на следующий день, ни через три дня. Я звоню, интересуюсь ее состоянием, получаю ответ о том, что ничего не изменилось, но за каким-то чертом снова и снова приезжаю в больницу, чтобы своими глазами это увидеть. Идиотизм.

В воскресенье решаю в кои веки остаться дома. Семейный обед. Даже Милка выходит из своей комнаты.

— Па-а-ап.

Знакомый тон.

— Чего?

— Мне Степа сказал, что мою машину починили.

— Про машину ты узнала. Озаботилась. Молодец. Хвалю. А про девочку, что твоими стараниями в реанимации вот уже девятый день парится, ты спросить не забыла?

— Роберт! – взвивается Тома.

— Пап… Я спрашивала. У того юриста, который этим делом занимается.

— Твоим делом, ты имеешь в виду?

— Пап, ну ты чего на меня разорался? – поджимает дрожащие губы Милана. Стиснув в кулаках нож с вилкой, шумно выдыхаю. И правда. Чего. Поздно уже перевоспитывать. А орать – еще и глупо. – Я ведь просто спросить хотела, когда мне можно будет сесть за руль. Все же выкрутили так, что та девочка виновата. Теоретически я могу…

— Нет. Не можешь. – Отшвыриваю приборы. – За руль ты теперь сядешь только через мой труп.

— Но пап… Ты не станешь мне запрещать! В конце концов, я совершеннолетняя! Взрослая.