Книга Из ада с любовью, страница 67 – Эрих Келлер

— Ейный продюсир был настоящий немец, наци. Противный такой, с усиками, цирлих-манирлих… А у ней, преставь, был негритенок… Ну, сынок. И она его любила, хоть он и черненький. И вот этот гад решил ее опозорить при всех.

— Негритенок?

— Не, ну он же разве гад? Немец-перец-колбаса, конечно! И говорит: у белой женщины черный ребенок! И там всякое трали-вали. Она убежала плакать, думала, ее теперь все ненавидят. А все ржут с колбасника, что он так орет про черного ребенка, а она думает, что это с нее все ржут. А все наоборот, отобрали негритеночка у немца и стали петь ему песенки.

— Немцу? – переспросил Тони.

— Не, ну ты чё, за каким чертом немцу песенки?

— Не знаю, мало ли…

— Не, негритенку, конечно. Весь цирк, преставь! Все-все!

— Хором?

— Иди ты в задницу! Я ничего не буду гварить! – Кира надулась.

— Ну ладно, ладно… Я молчу.

— Ты вседа ржешь, как суслик! Чё я ни скажу – все те смешно!

— Я не смеюсь, я иронизирую. – Тони попытался ее обнять, но она вывернулась из-под его руки. – Ну не обижайся, крысенок…

— Я не обижаюсь, мне просто обидно… Я те рассказываю, а ты ржешь! А там так отпадно было, я дажа разревелась, как отпадно! И в конце она, вся такая беленькая, на маевку со всеми идет и поет… И музыка такая… такая… торжествующая.

— Торжественная?

— Не. Ну и торжественная тоже. Победная. «Мы любим родину как невесту и бережем ее как заботливую мать».

— А родина-то при чем? – не удержался Тони.

— Ну, в смысле, что у них люди дышат вольно, не как у нас или в Америке.

— Я же говорил – агитация.

— Ничё не агитация! Про любовь и ваще. Про добрых людей, понимаешь?

— Ну да. Все русские добрые, а немцы – злые.

— Ничё и нет. Там, межу прочим, дилектор цирка был самый добрый, а он тож был немец. И звали его как-то по-немецкому. А дочка евоная была Райка, ширли-мырли такая, и по-нашему гварила так ржачно!

— Тоже немка, что ли?

— Не, она была, наверно, русская…

В общем, на Киру мюзикл произвел чрезвычайное впечатление. Она даже собралась покрасить волосы пергидролем, и Тони, пришедший в ужас от этой ее идеи, сначала ляпнул, что от пергидроля могут выпасть все волосы, а когда она заявила, что пойдет в парикмахерскую, где разбираются в таких делах, долго убеждал ее в том, что все блондинки – идиотки. Сработал другой аргумент: повышенный спрос на белокурых невест в рейхе. Одному богу известно, что придумает Кира, когда посмотрит следующий мюзикл русской труппы под названием «Парнишка»…

Кровля светила отраженным светом – и это роднило ее с луной. Лунный свет пугает людей своей безжизненной белизной, но свет, исходящий от кровли, еще более жуткий – то ли зарево далеких пожаров, то ли отблеск адова пламени. Тони помнил зловещие зарева в ночном небе и канонаду, громами гремящую за горизонтом. Ветер тогда пах гарью и порохом.

Призрачный рассеянный свет пульсировал и переливался, и Тони не сразу заметил фигуру на колокольне. Белый воротничок издали был виден лучше, чем темный силуэт преподобного, замершего неподвижно и вперившего взгляд будто бы прямо Тони в глаза.

— Ой, мама… – шепнула вдруг Кира и прижалась к нему поближе. – Зырь, опять двадцать пять. Этот… с печки…

— Где?

— Да вон, за клунбой.

Тони посмотрел по сторонам и в самом деле увидел незнакомца в пальто и шляпе, который хоть и неспешно, но вполне бодро подходил к Пеклу – щегольски опираясь на трость. Ничто не выдавало в нем человека с альтернативным способом жизнедеятельности.