Книга Из ада с любовью, страница 216 – Эрих Келлер

Курить на глазах у такого скопления народа было забавно – кто-то смотрел в пол, кто-то с любопытством разглядывал Тони, кто-то нарочито отворачивался. Среди расстрельной команды не было ни одного человека моложе тридцати лет – и это тоже показалось хорошим знаком: не мальчики, стрелять будут с открытыми глазами.

Вот и все? Была жизнь – и не будет жизни? Даже березки над могилой – и той не будет.

Тони поднялся со скамейки сам, не дожидаясь приглашения. Ему предложили повязку на глаза, но этим правом он не воспользовался. И, уже стоя напротив двенадцати взведенных ружей, ощутил вдруг полное отчаяние, понял, что до последнего надеялся на чудо, пожалел, что отказался от повязки, – тогда никто не увидел бы страха у него на лице.

Двенадцать выстрелов грянули почти одновременно – наверное, именно из-за «почти» это было донельзя, до смерти больно…

* * *

Одинокий удар колокола рвет муть тумана и звоном в ушах повисает над серыми улицами. Парят котлы, коптят хрустальное небо чудовищные их топки, плывут в дыму баллоны, надутые гремучим газом, лязгает металл, дребезжит шестернями; гудят валы, бряцают крючья сцепок, скрипят крученые железные верви… И почти не слышен сквозь дребезг монотонный мальчишеский голос у склона могучей горы.

А крепость Петропавловск-на-Камчатке

Погружена в привычный мирный сон.

Голос поднимается выше, крепнет – и опадает, тает тонкой струйкой в железном лязге, чтобы вновь пробиться сквозь гул и звон:

Построившись кильватерной колонной,

Шли к берегу британские суда.

Но хладное железо властвует над всем, и голос гаснет. Мальчишке скучны эти стихи – в них нет настоящего геройства, битвы, подвига и славы. И он бубнит безо всякого выражения:

Что защищать? Заржавленные пушки,

Клочок не нужной никому земли?

Каменный медведь пьет воду из моря, вокруг него лежат кипарисовые парки и зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи лагеря на берегу – есть что защищать. Не бубни, мальчик: вслед за камчатским гарнизоном с легким сердцем можно отдать и каменного медведя… Главное начать.

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Ни вершка, мальчик. Ни одного вершка. Земля дороже жизни, потому у нас ее так много, а у них так мало.

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

Жизнь на море, у склона могучей горы, яркая и чистая, полная детских голосов и счастливого смеха, имеет ясные цели и светлые помыслы. Окинув взглядом лагерь, ребенок набирает в грудь побольше воздуха, и дерзкий его голос перекрывает лязг металла, дребезг шестерней, скрип железных вервей – и умиротворяющий колокольный звон церкви Сент-Мэри-ле-Боу:

«Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!»

в которой полковник Рейс соглашается с Первым лордом Адмиралтейства, а в анатомический театр университета королевы Марии передают еще одно тело

«Здравствуйте, Антон Семенович! Теперь я могу писать открытым текстом и потому прошу прощения за „забывчивость“, хотя я не забывал ни Вас, ни нашу колонию ни на один день. Просто не мог дать о себе знать из Лондона, где служил Советской стране, и, надеюсь, служил хорошо. По крайней мере, честно. Неловко хвастаться, но кому кроме Вас интересны мои достижения? Это ведь Ваша заслуга – мои достижения. Я не успел закончить Политехнический, когда меня привлекли к работе в НКВД. А потом выяснилось, что моя несерьезная способность к звукоподражанию, которой я любил смешить ребят, позволяет мне говорить на иностранных языках без акцента. Так я и оказался в Лондоне. Не могу рассказать, что привело к моему провалу, но уверяю Вас, это не было моей ошибкой или небрежностью, я руководствовался служебным долгом и интересами СССР, хотя мог бы сохранить свое инкогнито, но не выполнить задание.