Книга Из ада с любовью, страница 110 – Эрих Келлер

— Ты тута раздевайся пока, а я те чаю щас нагрею. А бульону потом сварганю, попозжей.

— Да ладно, не надо мне бульона…

— Здрасти-мордасти! А вот мне интересно, чё ты будешь жрать, если бульону те не надо, – фыркнула она, смерила Тони взглядом и, развернувшись, направилась в кухню.

По пути взгляд ее упал на шляпную полку, где валялись моноциклетные шлемы, и она не удержалась, встала на цыпочки, взяла один посмотреть.

— Етить меня в зад! Отпад ваще! Как у танкистов! А чё ты его не одеваешь?

— Я его надеваю только на гонки. Он счастливый.

Шлем в самом деле был похож на танковый или лётный, Тони питал к нему слабость и надевал не без гордости.

— А-а-а… Не, ну отпад… У твоего другана был же такой жа?

— Ну да.

Кира легко справилась с газовым примусом, которого никогда в жизни, наверное, не видела – у них в бараке на общей кухне стояли чугунные дровяные плиты. Сама отыскала чай и сахар, чашки и ложки. И воспользовалась разделочной доской в качестве подноса. Тони, наконец-то раздевшись и нырнув под одеяло, прислушивался к позвякиванию посуды в кухне и ждал появления Киры в комнате со странным трепетом. Впрочем, это, наверное, был просто озноб…

Белые носочки вместо тяжелых ботинок со шнуровкой тоже приводили его в трепет.

— Молока у тя нету, – словно оправдываясь, сказала она, войдя в комнату с приготовленным чаем. – Но если хошь, я сбегаю в лавку.

— Не хочу. Но если ты хочешь чаю непременно с молоком, то деньги лежат в правом кармане куртки.

— Я потом. Надо ведь цыпленка будет купить, штоба бульон.

Аптечку она тоже нашла сама и, чего Тони снова не ожидал, растворила в стакане таблетку гидроперита.

— А это-то зачем? – спросил он, когда Кира поставила на тумбочку рядом с чаем перекись и пузырек с йодом.

— Ты чё? У тя все локти ободраны и в кровище. Меня б маманя укокошила б, если б я в кровать такая полезла.

Ну да, он и забыл, как проехался локтями по шероховатому бетону подвала…

И это снова вызвало в нем странный трепет – когда она придерживала его руку, мокрой ваткой стирая запекшуюся кровь со ссадин. Без сантиментов, но с осторожностью.

— Эт чё, от браслетов, что ли, синяки?

— Ну да.

Она ни о чем больше не спросила. А смазывая ссадины йодом, дула на них потихоньку – и тоже безо всяких сантиментов, потому что так положено, так правильно, меньше жжет. В последний раз на ссадины Тони дула мать, и это было черт знает как давно…

— Я тебя люблю, крысенок, – сказал он, чтобы не пустить слезу от умиления.

— Я тожа, да. Другую руку давай сюда. Мне знаешь как тя щас жалко…

— Чего это тебе меня вдруг так жалко?

— Что ты дрожишь весь. И что зубы. И ваще.

Он едва не сказал «Давай поженимся». В ту минуту ему хотелось только одного: чтобы она никогда не уходила отсюда, каждый день стелила ему постель и звенела посудой на кухне. Миорелаксант, должно быть, расслаблял не только мышцы, потому что о той стороне супружеской жизни, которая так интересовала доктора Фрейда, Тони и не вспомнил.

Кира – это блажь… От этой мысли стало горько.

— У папани тож такое с зубами было один раз. После как ему зуб выдрали. Док велел тада к нему горячие картошки под уши прикладывать и таблетки прописал спецальные. Тока папаня все равно неделю хавал тока овсянку и бульон. Ты не боись, я те овсянки тожа наварю пожиже и побольше, штоба ты тут без меня ел.