Книга Он социопат. Только бы не влюбиться..., страница 18 – Татьяна Карсакова

— Сказал же, умная, — Артём снова садится за ноутбук, поворачивается ко мне спиной. — Иногда людям нравится обманываться. Потом разочаровываются. Я с тобой уже две манипуляции применил. Не прокатило.

— Какие? — становится интересно.

— Во-первых, сделал комплимент, во-вторых, дал понять, что ты особенная, если я ради тебя эмоции включаю. Ты не повелась.

— Ну так дураку понятно, что ты это говорил не искренне, — психую.

— Иногда женщинам так не хватает тепла и ласки, что ведутся, — в голосе ухмылка. — Маша объяснила. Это игра в «Красавицу и Чудовище». Женщину притягивают недоступные мужчины, потому что отец был недоступным или вообще не было. Она хочет переиграть этот сценарий, вывести в плюс. Типа она такая особенная, хорошая, что даже я от неё растаял. И так она отыгрывается за отца. Чувствует себя желанной. Тупая игра. Меня спасать не надо, мне и так нормально.

— Скорее тут дело в том, что она чувствует себя особенной, если даже ты, такой холодный и неприступный, от неё получаешь эмоции.

— Может, и так, — Артём не отрывается от экрана.

— Ты применял это? — становится интересно.

— Давно, — глухо. — Маша отучила. Было здорово, только так велись. Потом Маша меня била, а их лечила.

— Тебе было не жалко этих девушек? — сама не замечаю, как ввязываюсь в разговор. Потому что интересно. И отвлекает от собственных проблем. Как будто в другой мир с Артёмом ухожу.

— Тогда — нет, — так же равнодушно. — Не понимал, как это «больно», казалось, что Маша преувеличивает. Плачут, а что плачут? Как бы тебе объяснить? Короче, мне никогда не было больно. Тогда. Тогда я умел злиться, радоваться, чувствовать интерес и адреналин. Ещё знал, что такое весело. Всё. Потом Маша расшевелила, вытащила другие эмоции. Стало чуть яснее. Не хотел, чтобы Маше было за меня стыдно. Она же научила применять, она и чувствовала ответственность. Била постоянно. У Жени до сих пор есть видео, как я спрятался от неё под столом, прикрылся стулом. А Манька пыталась дотянуться до меня шваброй и крыла матом так, что всё отделение сбежалось посмотреть, что у неё случилось. Было весело.

— То есть потом ты просто не хотел расстраивать Машу? — понимаю.

— Не совсем, — вглядываюсь в лицо и вижу, что уголок губ приподнимается, а глаза чуть загораются. Новое выражение. Хитрое? — Тогда я решил делать так, чтобы Маня не знала. Прятался от неё, врал. Нет стыда, нет проблемы. Узнавала иногда, воспитывала. Но стало легче. Мне перестали угрожать накачать препаратами и кастрировать.

Смеюсь, потому что от этих историй, рассказанных монотонным, безэмоциональным голосом, невозможно не смеяться.

— А потом Жеку угораздило влюбиться, — Артём рассказывает дальше. — И я понял, что это такое — страдать от любви. Ни ел, ни спал, пялился в стену и молчал. Я выхаживал. Увидел, что такое больно. Перестал делать девушкам больно.

— То есть у тебя есть совесть? — пытаюсь понять.

— Да. А у тебя её нет. Я работаю, ты отвлекаешь.

— Ой! — хватаюсь за рот. — Прости, пожалуйста. Ухожу.

Становится неловко.

— Стоп. Манипуляция. Ведешься, — не оборачиваясь ко мне.

— Объясни, — теряюсь окончательно.

— Ты… — чешет лоб, — не знаю, как объяснить. Местами умная, местами тупишь на ровном месте. Я тебе что сказал?

— Много чего, — пытаюсь сообразить.