Онлайн книга «Знак леопарда»
|
Глава 18 «Колесо судьбы, катясь по неровным дорогам, вращается и возносит одного, низвергая другого. Однажды настигло и вознесло оно Никифора — человекоубийцу злонравного, раба золота, сребролюбца жестокого. Стоило кому-то прийти с вестью, что где-то спрятано золото, тут же веселел он лицом и начинал с уловками и кознями злонамеренно подбираться к золоту, чтобы добыть и присвоить его, где бы оно ни находилось. О, корыстолюбие! Пока не перешли к императору Никифору все греческие богатства, ох, Божьими судьбами, обрушились на народ византийский буря тяжкая и облака громоносные, несущие погибель, и тучи мрачные, рождающие убийства людей, и бедствия. Лилась из них вместо дождя кровь, ибо носил в себе этот треклятый царь-зверь переполнявшие его умыслы против Христа и честных людей». Красовский прочел вслух звучный отрывок из византийских хроник Константина Манассии. Книга витиеватого византийского историка покоилась на его коленях, страницы тихо шуршали, не слушаясь пальцев. Валька, бледный, с забинтованной головой, лежал рядом на диване. Он приехал домой среди ночи, запачканный кровью, усталый и потерянный. Сначала кое-как держался, приободренный «тинктура коньяк», даже рассказал встревоженному Александру свое опасное приключение. Но лишь только коньячные пары рассеялись, ему стало худо. Степан на рассвете побежал к доктору Самарину, жившему через два квартала, вытащил весельчака-доктора из постели, где тот нежился, вернувшись с очередного юбилея. Осмотрев Саблина, доктор прописал кучу рецептов и, всучивая их перепуганному Красовскому, клятвенно заверил его, что такой богатырь, как господин Саблин, весьма дешево отделался, неосмотрительно принимая участие в уличной драке. Он был уверен, что пристав получил травму именно в драке. Доктор прописал Валентину полный покой, сменил повязку и, обещав заглянуть к больному через день, ушел домой. Красовский, недовольный столь кратким визитом, порывался к телефону, намереваясь вызвать к постели друга весь цвет столичной медицины. Саблин поймал его за рукав, усадил рядом с собой и, накапав в стакан валериановой настойки, заставил Красовского выпить. — Не суетись. Со мной все нормально. Эх ты! Барышня кисейная… забыл уже, как сам в синяках бегал? В футбол-то кто играл, я, что ли? Адвокат вздохнул. Как любая другая игра мужчин, футбол не терпел сантиментов. Он был порой жесток, но всегда честен, и поэтому синяки и шрамы, полученные на футбольном поле, заживали хорошо. — Почитай мне что-нибудь тихое, Саша, а я подремлю, — попросил Валентин, поднимая с пола маленькую золотую пудреницу. Красовский молча взял ее, кляня в душе чертову куклу Роттермунд, зажег зеленую настольную лампу и, отыскав в книжном шкафу Константина Манассию, раскрыл тяжелый фолиант. — Здорово сказано: «Веселел лицом, услыхав о золоте». — Саблин закинул руки за голову. — О, корыстолюбие! Никто не избежал твоих тенет: ни воин, ни схимник, ни философ, ни император. Даже мой любимый Иоанн Цимисхий![14] Красовский перевернул несколько страниц: — «И возложил на голову свою венец Цимисхий, и вновь мир увидел его воюющим, —читал он тихо, нараспев. — Потрясла мощь его арабов, покорился финикиец руке его, видели его Эдесса и Евфратская долина. Как лев налетал он на тучные стада, терзая и нанося тяжелые раны. Но не споспешествовала ему божья благодать, на песке строил он башни замыслов и на зыбкой почве возводил их основы…» |