Книга Перерыв на жизнь, страница 77 – Оксана Сергеева

удовольствие. Но ни ты, ни она в этом не виноваты. Не стал Гера ее беречь, тянуть время, уговаривать, как-то успокаивать.

Решил, что им сразу нужно переспать. Перешагнуть барьер страха, стыда и сомнений, чтобы не заросла Рада в них. Не

запуталась, как в колючей проволоке. Особенно в стыде своем. Нечего ей стыдиться! Нечего!

Не знал, как помочь ей, чем помочь. Зато точно знал, что делать что-то надо. Никогда ни о ком не заботился, не думал, что

умеет быть аккуратным и нежным, не имел понятия, как это делается. Но рядом с Радкой не рассуждал об этом. Не

сомневался. Все само делалось. Руки сами нежными становились, — нежность эта скапливалась в кончиках пальцев, она и

делала руки аккуратными, чтобы боли не причинять. Хватит на долю Рады боли, куда уж больше. И слова какие-то

находились. Правильные или нет, но слова для нее всегда находились, рождались внутри.

— Я закажу тебе такую же, — говорит Гера, ловя неравнодушный Радкин взгляд на своей цепочке. Та лежит, поблескивая

крупными плоскими звеньями на темном столе.

— Не надо, — тихо говорит Дружинина. — Она должна быть у тебя. Пусть будет у тебя. Так я знаю, что это ты.

— Но сейчас же без нее… Как? — спрашивает он. Не было на нем цепочки во время секса. Рада не напомнила про нее, не

искала руками.

— Вот так, — отвечает, не поднимая глаз.

— Зачем?

— Не хочется всю жизнь быть шизофреничкой.

— А если бы тебя клинануло? — Не знает, что говорить и что думать теперь, хотя не часто с ним такое случается. Но в этот

раз не знает: хорошо это или плохо.

Рада в ответ чуть заметно пожимает плечами. Прикладывается к сладкому чаю.

— А как ты с Антошкой спала? — Не предполагал, что придется спрашивать такое. Но, спрашивая, ничего кроме

беспокойства не испытывал. Даже ревности. Тревога заглушала все. Хотя еще недавно от мысли о ней и Антошке в голове

что-то щелкало. — Как? — повторяет вопрос.

Рада отвечает горьким смешком. С Герой опасно говорить про бывшего, она в этом уже убедилась.

Но она говорит:

— Он же лысый, — смеется. — А вообще, спать с Антошкой – это как в очереди стоять. Поначалу. А потом привыкла за два

года. Но у меня с ним никогда не было… ничего не было. Нормально все всегда было, спокойно. Не переклинивало никогда.

Хороший Антошка любовник — это правда. Чистоплотный, аккуратный, спокойный. Никакой. Хороший он для меня. Был.

Что-то мягкое касается щиколотки. Не что-то, а кто-то. Оля, конечно же.

— Тоже селедки хочешь? — Рада заглядывает под стул.

— Не давай ей, нечего. Будет вонять потом…

— Как портовая проститутка, — заканчивает за него Рада.

Гера смеется, запрокидывая голову:

— Откуда ты только такие слова знаешь?

— Я и не такое знаю.

— Не-е-т, это не про Олю. Она у меня еще девственница.

— Да? Ни разу котика не видела?

Наплевав на возмущения Гергердта, которые обязательно последуют, Дружинина усаживает кошку на стол. Гладит ладонью

мягкую шерсть, трогает пальцем влажный носик.

— Нет. И не просит. Слушай, Дружинина, а ты во сколько лет девственности лишилась?

После этого вопроса Рада сразу перестает улыбаться, прогоняет с лица легкость и задумывается. Ненадолго.

Затем начинает рассказывать, повысив тон и чеканя слова:

— Да с тем интеллигентом своим и лишилась. В двадцать два, по-моему, года. Все берегла себя. Дура. Кому оно надо