Книга Узел, страница 44 – Оксана Сергеева

Мама снова усмехается:

— А говорила, что тебе ничего от него не надо. Видишь, как быстро все меняется. — Нет, она уже открыто насмехается надо мной, и меня до глубины души задевает ее язвительность.

Черт возьми, она же моя мать, откуда столько агрессии?

— А ты хочешь, чтобы я пошла раздетая? Ничего, что на улице ноябрь?

— Ну почему ты все время пытаешься что-то кому-то доказать? Даже сейчас. Хотя все просто. Нужно отступить, не строить из себя железную леди там, где это не нужно. И все.

— Отступить от чего? — Я не понимаю, чего она от меня хочет. Не понимаю, что делаю не так.

Мне вдруг вспоминаются слова Никиты, будто я всегда пытаюсь уличить его в чем-то неблаговидном. Меня тоже часто беспокоят эти же ощущения. Я ведь не делаю ничего плохого. Не вмешиваюсь в чужую жизнь, не обманываю, не предаю, не пытаюсь что-то получить за чей-то счет. Я еще много чего не делаю, но почему-то мне все время пытаются навязать ощущение, словно я в чем-то виновата и живу как-то не так.

— Может, в этом вся проблема? Что у меня получается это доказать? Что я не отступаю? Не даю себя сломить?

Это были мысли вслух, высказанные спокойным тоном, но оттого, какое впечатление они производят на мать, у меня замирает дыхание. Не хочу даже думать, что попала в точку. Даже предполагать не желаю, что для матери я не дочь, а… соперница?

Слава богу, звонок в дверь прерывает этот поток мыслей. Я хочу выбросить все из головы. Ссора с матерью… пассивное согласие сестры…

Это моя семья. Все пройдет.

— Что случилось? — встревоженно спрашивает Демьян. — Машина сломалась?

— Можно и так сказать, — глухо отвечаю я и, натянув сапоги, без промедления выхожу из квартиры.

Демьян выходит за мной, смотрит на дверь, на меня…

— Дём, поехали скорее, — тороплю его взглядом и вызываю лифт. Он благородно стаскивает с себя пальто и накидывает мне на плечи. Я мигом согреваюсь от его тепла, однако на улице холод все равно сковывает меня с головы до ног.

Это не физическое ощущение, это ощущение полной пустоты в душе.

День угас. Я бездумно смотрю на дорогу, держа взглядом какую-то неопределенную точку. Плесовских молчит, лишь изредка на меня поглядывая. Может быть, все дело в том, что мне отчаянно его навязывают? Может, если бы он не работал с моим отцом, если бы его бесконечно ко мне не сватали, а мы общались с ним где-то в своем кругу, без расспросов и постоянного давления, у нас что-то получилось? Он всегда внимателен ко мне и даже заботлив. Надо признать, недурен собой. Знает толк в одежде, в еде, где и как отдохнуть, куда съездить, впрочем, наверное, как и любой другой человек, у которого есть деньги.

— Не холодно? — обеспокоенно касается моей ладони.

Смотрю на его руки: нет, не получилось бы. От него за версту прет дорогим парфюмом, и я рада, что он начисто перебивает его собственный запах, потому что мне не хочется его вдыхать. Я не желаю ощущать на себе тепло его рук, не хочу прижиматься к нему… тем более голой.

Конечно, перед глазами тут же всплывает Леднёв. Не помню аромат его туалетной воды, но хорошо помню горячий влажный запах его кожи. Тогда, когда он разгоряченный таскал нам в квартиру мебель, а потом собирал комод. Помню его руки, шершавые от постоянных тренировок, его грубоватые нахально-собственнические прикосновения. До него я не знала, что такое настоящее влечение и откуда оно рождается. Теперь знаю: это что-то первобытное, необъяснимое. Неконтролируемое, потому опасное. Ты слепнешь, глохнешь и становишься зависимой от объекта своего вожделения.