Книга Узел, страница 37 – Оксана Сергеева

— Мне пора, меня ждут.

Перемирие — это еще не конец войны…

Настя

— Надеюсь, про стейк с кровью ты пошутил.

— Про стейк — нет, про кровь — да.

— Это хорошо. Никак не могу заставить себя давиться полусырым мясом, будь оно хоть трижды сочное и нежное.

Мы разговариваем. Болтаем обо всем, но молчим о большем. Леднёв рассказывает что-то о друзьях, о каких-то близких и не близких ему людях, о политике, спорте. О чьей-то правде и чьей-то вине. Он иногда упоминает свою любовницу, рассказывает про свою мать. И никогда о себе!

Я больше не могу слышать ни о его любовнице, ни о его матери, я хочу услышать что-нибудь о нем. Но о себе он молчит.

— Филипп предложил переехать к нему.

Никита замолкает, поднимает на меня глаза. Какие-то доли секунды смотрит, не отрываясь, затем обводит взглядом пространство перед собой, будто ощупывая каждый предмет.

— Ты ревнуешь? — Боже, я узнаю этот взгляд. Точно жертву ищущий. Или соперника.

— Нет, — равнодушно отрицает он. — Так что ты решила?

— Я еще думаю. А ты ревнуешь. — Меня не обманешь, я слишком хорошо знаю эту опасную искру в его глазах.

— Ревновать? К этому художнику? С которым ты умираешь от скуки? — слишком пренебрежительно и нервно для неревнующего отзывается Ник. — К этому слабаку? Нет, не ревную.

— С чего ты решил, что я с ним умираю от скуки. И почему он слабак? Ты же его совсем не знаешь.

— А мне и не нужно его знать. Был бы сильный, женился бы на тебе.

— Вдруг я этого сама не хочу?

— Конечно, не хочешь. Тебе и мазня его неинтересна.

— В этом нет никакого открытия. Ты прекрасно знаешь, я никогда особенно живописью не увлекалась.

— Дело не в увлечении искусством.

— А в чем?

— Маленький ребенок вряд ли напишет шедевр, но любящий родитель вставит его мазню в рамочку и повесит на самое видное место. А ты Филькины картины повесила на кухне.

— И что? Кухня — женское место.

— Только не для тебя. Сколько ты там проводишь времени? Когда готовишь, стоишь спиной. Если сядешь за стол, тоже будешь сидеть спиной. Чтобы видеть эти картины, надо стоять перед столом. А пить кофе или есть стоя — не очень удобно.

— Иди к черту. — Не хочу с ним спорить. Наверное, потому что он прав. Но это совершенно ничего не меняет.

Никита смеется, снова принимаясь за еду:

— Прямо сейчас?

— Нет, после ужина, — усмехаюсь.

— Кстати, я почти уверен, что, если ты бросишь Филю, он опустится на самое дно жизни.

— С чего ради? После развода не опустился. Развелся, оставил все жене и начал жить заново.

— Так себе достижение. То жена, а то ты. Когда ты его бросишь, он гарантированно сопьется.

Теперь я иду в наступление:

— Сам не лучше. Встречаешься с этой глупой Сашенькой.

— Почему глупой? Ты ее ни разу не видела.

— Была б умная, давно б тебя женила на себе. А так, всего лишь удобная девочка, не отрицай.

— Дело не в удобстве.

— А в чем?

— Просто она похожа на тебя.

Я не ожидала этого услышать. Не знаю, что сказать. Что тут скажешь? В голове ураган мыслей, а в горло теперь кусок не лезет.

— До тебя ей, конечно, еще далеко, — с улыбкой рассуждает он, — она не умеет так виртуозно манипулировать людьми, ее прямота — это, скорее, истеричность, чем смелость или воля. Она и до двадцатилетней тебя пока не дотягивает… но у нее есть все задатки.

— Боже, Леднёв… Мой милый, любимый Леднёв. Только ты умеешь делать такие комплименты. Весьма сомнительные, но о-о-очень приятные. Спасибо.