Книга Агония, страница 91 – Оксана Сергеева

— Тебе нравится? — спрашиваю явной с угрозой.

Пусть только попробует сказать, что не нравится.

Пусть только попробует не оценить эту красоту!

— Да. Это очень красиво, — отвечает она. — Я… просто ошеломлена. Никогда такого не видела. Вообще никогда.

— Правда? — удивляюсь, вновь чувствуя гордость.

В этой комнате все увешано и заставлено рамками. В них не фотографии, под стеклом — бабочки. Застывшие в своей красоте. Замеревшие в одном мгновении. Бескровные. Гениальные.

Их тут несколько сотен. Или больше тысячи. Счет им давно потерян.

— Конечно, правда. Это пот… потрясающе. Где ты их взял? Расскажи, — голос у нее дрожит, но это неудивительно. Сейчас она упокоится, придет в себя, и все будет хорошо.

— Я ищу. Заказываю. Покупаю. По-разному бывает. У меня очень много редких экземпляров.

Регина глубоко вздыхает. Я слышу ее вздох и понимаю его. Когда вхожу сюда, на меня накатывает то же ощущение. Ощущение спокойствия. Целостности. Хочется дышать и дышать, и дышать…

В этой комнате вечность…

— Чувствуешь, да? Ты тоже это чувствуешь? — улыбаюсь. — Особенное состояние. Здесь ощущаешь себя… — пытаюсь подобрать правильное слово.

— Немножко Богом? — говорит она, глядя на большой письменный стол.

На нем лежат открытые рамки. И мои вчерашние шедевры. Иногда из нескольких редких экземпляров я делаю один — еще более уникальный. Я собираю его по частям, насаживая на иголку тельце одной бабочки, голову от другой, а крылышки от третьей. Никому и не представить, какая это тонкая работа. Во-первых, можно пораниться. Во-вторых, одно неверное движение, излишнее давление — и бабочка в твоих руках превращается в прах.

— Давай не будем лукавить, очень приятно владеть чем-то редким. Владеть и делать с этим все, что хочешь. Это и тебя самого делает… особенным. — Подхожу к столу и аккуратно беру одного из моих прекрасных Франкенштейнов. Не устаю любоваться.

— Да, Рейман, ты особенный… если б я только раньше поняла… насколько…

Поднимаю взгляд и в отражениях стекол вижу, как Регина делает шаг назад, озирается, будто хочет бежать.

— Если попытаешься убежать, — спокойно предупреждаю, — я догоню и оторву тебе голову. Как этой бабочке. Ты можешь выйти за дверь, она открыта. Можешь выпрыгнуть в окно, его ты тоже легко откроешь. Но дальше территории участка все равно не уйдешь, ворота заперты. Кричать бесполезно. Тут всем наплевать, кто и что делает у себя за забором. — Случайно уколовшись об иглу, я злюсь. Как больно! Этот маленький укол просто выводит меня из себя. — Если ты выйдешь за дверь без моего разрешения, я оторву тебе голову! Ты меня поняла?! — ору во всю глотку, чтобы ни тени сомнений не было: сделаю все так, как сказал. Для убедительности ударяю по столу, раз-второй, с сухим хрустом растирая в порошок бабочки, дорогостоящие экземпляры, которые собирал годами.

— Владик, успокойся, я никуда не собираюсь уходить, — тихо говорит она, послушно замерев.

— Вот и хорошо, — с удовлетворенным вздохом протягиваю руку. — Наконец-то мы одни и можем поговорить обо всем спокойно. Пойдем.

Регина смотрит на стол, потом на мою руку, потом мне в лицо. Снова на мою ладонь… и протягивает свою.

Хватаю ее ледяные пальцы. Мы снова идем на кухню.

Там я усаживаю ее за барную стойку, сам сажусь по другую сторону, и мы сидим, как двое безумно влюбленных: держимся за руки и, не отрываясь, смотрим друг другу в глаза. Руки у нее такие же ледяные. Чувствую, как дрожат. Это очень плохо. До хруста сжимаю их. Чтобы унять дрожь.