Книга Его другая, страница 100 – Элла Савицкая

— Мразь! Сукин сын! Ублюдок! — выдавливает сквозь зубы, склоняясь над закрывающимся от ударов Геной.

— Господи, что здесь происходит? — момент, как из квартиры показывается соседка, я пропускаю, — Оленька, что же это? Ох, полиция, полиция, срочно сюда, — тараторит, диктует адрес, — и скорую берите. Скорую!

Скорую… Давид..

Боже мой… Моментально придя в себя, подскакиваю к слетевшему с катушек Давиду и хватаю его за плечи.

— Давид, хватит! Пожалуйста, хватит, — умоляю сквозь слезы, пока он превращает лицо Гены в красное месиво. Только не это! Не из-за какого-то больного извращенца попасть в тюрьму, — Давииииид!

Тяну его, пока наконец, у меня не получается.

Хватаю его за плечи, обнимая и рыдая, как обезумевшая.

Пошатываясь, Дав встаёт, находит меня дикими глазами и рывком прижимает к себе.

Молча, до боли стискивает, пока я лихорадочно обнимаю его за талию. Вжимаюсь лицом в его подпрыгивающую от быстрого биения сердца грудь, и отпустить боюсь.

— Я здесь, — отчаянный шепот мне в ухо, — я здесь, Оль.

Поднимает мое лицо, обхватив его ладонями и проводит по моей щеке.

— Болит? — спрашивает, трогая костяшками дрожащих пальцев кожу.

Наверное, там синяк, но я не ощущаю абсолютно никакой физической боли.

— Нет.

Рывок, и я снова прижата к его груди и дышу любимым запахом.

— Сука, — выдыхает надсадно, пока где-то там на заднем плане причитает соседка.

Оля

— Оля, Оленька, — мама, протискиваясь между полицейскими, подбегает ко мне. — Господи, девочка моя.

В ужасе осматривает моё лицо, и прикрыв рот рукой, всхлипывает. Рана от пореза ножом уже начала затягиваться, а вот синяк останется надолго. Я успела рассмотреть его в зеркале после того, как меня осмотрел врач скорой помощи.

Порез же Давида на шее оказался чуть более глубоким. Доктор сказал, что он родился в рубашке, потому что до яремной вены нож не дотянул всего пол сантиметра.

— Мне всё рассказали, — плачет мама, обнимая меня и качаясь из стороны в сторону, — бедная моя девочка. Мне так жаль, так жаль!

Я обнимаю её, а сама смотрю на Давида, сидящего рядом на стуле. Нас с ним привезли в отделение. Я написала заявление на папиного знакомого, моим родителям позвонили сразу же по приезду, а Давид сказал, что его семью тревожить не надо. Он сам во всём разберется.

Рассказав следователю как всё было, дал показания и пообещал, что в случае вопросов будет в отделении по первому требованию. Но нас заверили, что всё должно быть нормально. Соседка Нина Георгиевна встала на нашу сторону. Сказала, что «этот алкаш часто шлялся в нашем подъезде и размахивал ножом перед лицом парня», цитирую.

Главное, что Давиду ничего не грозит, потому что хоть он и превратил лицо Гены в месиво, но внутренние органы мужчины не пострадали. Я бы с ума сошла, если бы из-за меня его жизни и свободе грозила опасность.

Мама забирает нас домой на такси. Я не могу отпустить руку Давида, поэтому ему приходится ехать вместе с нами. Костяшки на его пальцах сбиты, на шее повязка, которую ему наложили врачи сразу же по приезду. Не знаю, как он будет всё это объяснять родителям…

Пока едем, он крепко сжимает мои пальцы, а сам смотрит в окно.

— Заходите, — суетится мама, — я даже не знаю, как Вас благодарить, Давид. Если бы не Вы….

Всхлипнув, она идет в ванную, а мы проходим в кухню. Оба молчим. Дав тяжело садится на стул, я встаю напротив него, а он обнимает меня за талию.