Книга На червленом поле, страница 40 – Мария Воробьи

— Что мне теперь делать? – спросила Лукреция. Ноги ее сбились и кровили – она никогда в жизни столько не ходила.

Бледный-бледный призрак матери был едва различим в рассветном мареве.

— Что мне делать, мама? – повторила Лукреция.

Лицо матери начало покрываться корой, как коростой, она подняла руки вверх и выросла, перекрутилась, истончилась, все больше походя на дерево.

— Тебе нужно стать лавром, как им когда-то стала я.

— Нет, – затрясла головой Лукреция, – нет, я боюсь, я не хочу. Я жить хочу, я хочу остаться человеком!

Мать-дерево высилась у самой дороги – исполинская, со стволом, который сложно было бы обхватить и крепкому мужчине. Крона ее терялась в утреннем сумраке.

— Тогда ляг между моих корней, и я укрою тебя. Но ты совершаешь ошибку: лучше бы тебе стать деревом, чем страдать, как человек.

Тогда Лукреция сделала несколько шагов своими израненными ногами и упала между корней матери, и выросла большая ветвь, и наклонилась, и укрыла ее.

Спала Лукреция, укрывшись в ногах матери, а мимо нее летели всадники ее мужа, его поисковые отряды, его гонцы.

Шли дожди, налетали ветра, лисы играли на полях, путники проходили мимо, расцветали кусты, набухали почки, а она все спала, и сон ее был безмятежен.

Пока, наконец, встревоженные отсутствием вестей от нее самой, настороженные уклончивыми ответами ее мужа, отец и братья Лукреции не послали отряд, чтобы выяснить ее судьбу. Вел его Сезар, во всей круговерти войн сумевший позволить себе отлучку. Лицо его было мрачнее грозовой тучи.

Вдруг огромный лавр у дороги поднял ветви, и что-то там белело, среди земли, веток, корней – что-то страшное. Сезар остановил отряд, спешился, вытащив кинжал – он думал, что может найти что-то, к чему лучше не прикасаться.

Но там, среди ветвей, на корнях, наполовину заваленная землей и листьями, спала женщина. Он подумал, что она мертва, но лицо ее было белым, безмятежным. Некоторое время он просто смотрел на нее – что-то было в ее облике, в ее лице, что-то знакомое…

Он узнал.

Узнал – упал на колени, стал руками раскидывать листья, разрывать землю, вытащил ее наконец из-под корней. Платье ее полуистлело, волосы из золотистых стали черными от грязи – но тело ее было нетленно.

Тогда Сезар обернул ее в свой плащ, забрался на коня, и ее ему подали, и так они помчались прочь, домой, к отцу, в Рим. У дороги остался лишь лавр, который вкрадчиво шелестел ветвями.

Обноски платья Лукреции сожгли в печи, плащ Сезара отмывали по очереди три прачки. Лукрецию выкупали в десяти водах, но она еще долго не могла избавиться от сладковатого запаха ранней летней земли. Ее узнавали по этому запаху, знали, с кем она, куда она идет.

Папский камергер^[23] – черноволосый, красивый, веселый – каждый раз, оказываясь рядом с нею, дышал глубже, чем обычно. Запах волновал его, но он сам не понимал почему. Он коваными щипцами вытащил из печи недогоревший обрывок платья, но только зря руки запачкал золой: запах дыма прочно вытеснил запах земли.

Папа Александр, Сезар и юный Джоффре собрались на совет.

Отец сказал:

— Джан Галеаццо Сфорца, белый, беспутный, слабовольный правитель, который думал лишь о дамах и пирах, умер в возрасте двадцати пяти лет. Молва ходит, что его отравил дядя, черный Людовико Сфорца, ныне герцог и глава их дома. Король Карл подступает к Неаполю, и, думаю, королевство будет взято. И там – я чувствую, как все изменилось, – там уже в игру вступит дипломатия.