Книга На червленом поле, страница 113 – Мария Воробьи

Тогда Лукреция, сидящая у ног Смерти, поднимает руку. Бьет Смерть бессильной ладонью сквозь боль. Нога смерти холодна и неподвижна, словно сделана из мрамора. Лукреция приближается к ней лицом, впивается зубами.

Глыбу невозможно сдвинуть, но в истерзанной Лукреции поднимается какая-то новая злость.

Она молотит и молотит, кусает и кусает, бьет ногами, наваливается плечами.

Тьма не кончается. Боль должна была уже давно схлынуть, но нет: она не кончается.

Что, теперь так будет всегда? Абсолютная боль, бесконечная боль?

Лукреция бьет и молотит слабыми руками по ногам Смерти. Смерть неотвратима – знает Лукреция.

Но все-таки бьет.

И еще раз.

И еще раз.

И, почти не веря, Лукреция ощущает, что холодные ноги смерти движутся назад, прочь от Лукреции и от ее ребенка.

Лукреция закрыла глаза на мгновение, раздался возмущенный крик, и молчание спало: женщины зашевелились, заговорили, сверкнуло лезвие ножа, кто-то подавал алую катушку специальных родильных ниток, чтобы перевязать пуповину.

— Чудесный здоровый мальчик, госпожа! Он толстый и голосистый, как молодой лев.

Лукреции дали его в слабые руки, она подхватила неловко. Мальчик кричал, широко разевая беззубый рот, а она хотела посмотреть на его лицо, не искаженное гримаской. Хотела понять: чей он, в кого он, ее ли он?

Дрогнули часы, забили колокола городского собора. Солнце медленно и торжественно заходило за горизонт. Время снова пошло.

Но Лукреция этого не видела. Она смотрела на своего сына.

Смерти больше не было в ее видениях. Ребенок кричал.

Смерть растворилась в его живом, победительном крике.

Она бежала прочь – знала Лукреция.

Она еще вернется. Она всегда возвращается.

Но сегодня – сегодня она бежала прочь.

Лукреция просыпается утром, за некоторое время до того, как ей предстоит вставать. Это – многолетняя привычка, которой она не изменяет. Какое-то время она смотрит за окно, где поднимается солнце. Сейчас конец сентября, погода еще летняя, но поутру бывает прохладно. Лукреция поворачивает голову. Слева от нее спит Альфонсо. Он пришел вечером и остался на ночь у нее, сомлев от вина и любви. Он любит ее, хотя со дня их свадьбы прошло уже пятнадцать лет, и часто приходит к ней. Лукреции это нравится: нравится, что кто-то спит рядом, хотя так живут только бедняки, те феррарские крестьяне, которых она раз в месяц навещает с милостыней и корзиной снеди. Ее сопровождают только служанки, но все так уважают и любят ее, добрую герцогиню Феррарскую, что она никогда не слышала и злого слова в свой адрес.

Лукреция встает, тихо, чтобы не разбудить мужа, накидывает поверх рубашки домашнее платье. Оборачивается на Альфонсо. Во сне его лицо кажется добрым и беззащитным. Он на самом деле такой и есть, только знает об этом, пожалуй, она одна. Для остальных герцог Феррары – строгий, взыскательный, но справедливый государь, лоб которого вечно нахмурен. Во сне его морщины расходятся, то есть почти расходятся. Все-таки они уже не очень молоды, и есть морщины, которые никогда не проходят до конца. Да и волосы начинают седеть – и у него, и у нее. Только она умеет омыть их тремя отварами, искусно спрятать в косы седые пряди. К тому же они светлые, видно все-таки не так, как у брюнета Альфонсо. Она по-прежнему заботится о волосах, как всякая высокородная дама. Иногда ей снится, что ее волосами кого-то душили и из волос был сплетен какой-то ребенок, но, проснувшись, она понимает, что этого на самом деле не было.