Книга На червленом поле, страница 109 – Мария Воробьи

Лукреция открыла глаза.

Они смотрели друг на друга так, как смотрят перед смертью, так, как Адам и Ева смотрели друг на друга в первый день творения.

Сезар выдохнул, и свеча погасла.

Он бросился прочь, рванулся в дверь – на этот раз она поддалась – и выбежал в коридор.

Грех, Сезар, грех.

— Это грех, – прошептал он. – Поздно теперь. Теперь все, грех. Не искупить. Не отмолить. Грех.

И он бежал, заломив руки, ослепленный безумием, прочь.

Время билось птицей, стучалось в окно, свернулось в кольцо, горело и пылало. Сезар вывел черного коня и летел на нем из Феррары в Рим.

Вокруг него плавился и сгорал мир: ничего знакомого уже не было в нем. Пыльная ночная дорога уходила все выше и выше, и все меньше было по бокам деревьев, и все меньше было деревень и домов. Сезару казалось, что он скачет по пустыне сквозь сумрак и тьму. Дорога поднималась выше, выше, а по краям был обрыв. Сезару казалось, что он летит через облака, а конь его, ни разу не сбившись с ритма, скакал без устали, как механический.

В начале ночи бежал Сезар от сестры – в конце ночи он доскакал в Рим и вышел у дворца Святого Ангела. Там ему сказали, что отец его болен, что звал и искал его и посылал за ним в Урбино, но гонцы вернулись ни с чем, не застав Сезара на месте.

Он передал поводья слуге, а сам торопливо начал подниматься по лестнице. Весть о болезни отца вела его вперед, и он даже не оглянулся, чтобы увидеть, как пал его загнанный конь, у которого разорвалось сердце.

Войдя в комнату к отцу, Сезар понял, что ему солгали. Отец не болел. Отец умирал. Желтое лицо его, с запавшими глазами, казалось уже совсем восковым. Мутные глаза приоткрылись и уставились в потолок.

Александр что-то прошелестел, и Сезар подошел к нему близко, склонился над ним, чтобы разобрать слова:

— Мальчик мой, ты ли это?

— Это я, отец. Я, Сезар.

— Я болен, сын мой, последний мой сын. Но я тебя прощаю. За все, за все тебя прощаю. Прости и ты меня.

Сезар шагнул к нему и сказал:

— Конечно, отец. Я тоже прощаю тебя – за все.

И он склонился над распростертым телом отца и запечатлел на его коченеющем лбу сыновний поцелуй.

Но мгла болезни, что убивала Александра, вцепилась в нижнюю губу Сезара и поднялась выше, проникла в его горло, осела на языке, попала в желудок, проникла в кровь, и через день он понял, что тоже болен.

Так лежали они, отец и сын, и умирали: от яда – все говорили, что от яда.

Говорили, что отец поднес сыну бокал вина, куда добавил кантареллу, а сын поднес отцу грибов, посыпанных тем же ядом.

В бреду Сезару казалось, что он все подносит отцу отравленное блюдо. Сезару снилось, что он толчет яд и размешивает его в бокале теплого черного вина. Сезару казалось, что он убивает Хуана – тринадцать раз пронзает его кинжалом. Сезару казалось, что он слышит крик Джоффре, лежащего под гранитной плитой.

Ему снилась Лукреция. Она ему снилась больше всего.

Когда он выныривал из сна, то говорил:

— Принесите бычью кровь.

И ему приносили, приносили бычью кровь, подносили в кубке, и он ее пил, пил, сколько мог пить. Потом его рвало все той же кровью, и все комнаты его были багряными. Но только после такого питья ему становилось немного лучше, и все же он соскальзывал обратно во тьму слов, которые когда-то говорили про него, и начинал верить этим словам, потому что их хор был так строен и так уверен.