Книга Вербы Вавилона, страница 83 – Мария Воробьи

Пришло веление от царя: плавать по реке и мертвечину вылавливать, хоронить по обычаю.

Три дня берега шерстили. Те тела, что далеко уже уплыли, издали благословили: Шемхет опустила руки в Евфрат, прошептала воззвание к Эрешкигаль. Как река взяла, так и унесет, принесет им, упокоит их. Возьми, река, отдай, река.

Отобрали у умалишенной ее суму, вытащили черепа, закопали их на новом кладбище вместе – три детских и один собачий. Так она ночью руками разрыла могилу, завывая, будто псица, и к груди их прижала. Тогда ее заперли, а черепа снова закопали – в другом месте. И спешно над ними Шемхет совершила погребальный обряд, и собаку умершую закляла: детям мертвым верно служить, быть проводником, защитником, другом.

Ожил Вавилон. Стали без содрогания вечера встречать, без страха. Не бежали в сумерках домой, чтобы муку смертную в одиночестве претерпевать.

Но помнили – долго, помнили – крепко. Нежнее друг к другу стали, смертных приговоров не выносили, до первой крови дрались.

Потом забыли, конечно.

Люди! Люди, как есть люди.

Но Нериглисар, царь с полуприкрытыми глазами, умный царь, страшный царь – не забыл. Велел дознаться, что за бог проклятье такое наслал на Вавилон.

Молчала Эрешкигаль. Жрицы чувствовали ее присутствие, но она словно отгородилась ото всех стеной тишины, стеной молчания.

Молчал и Нергал, муж ее.

Верховный жрец Нергала пришел к Убартум, принес в дар отрез черного дорогого шелка, сказал:

— Я больше не чувствую бога. Алая звезда его всегда скрыта за облаками. Вот уже пять лет осенний месяц его проходит без бурь. Могут ли боги быть смертны, словно люди?

Убартум погладила шелк, хотела было приложить его к телу, но не приложила, удержала себя: уже старуха, ей шелк не к лицу – так думала она.

— Быть может, он задержался в краях земли иной, – сказала она верховному жрецу Нергала. – Быть может, он путешествует сейчас вместе с холерой, далеко-далеко, на самом краю земли.

— И с самого края земли он прежде откликался на наш зов.

— Страх привел тебя ко мне, – сказала прозорливая Убартум.

Они давно знали друг друга: он был из знатного рода, как все жрецы, она была дочерью царя… Когда-то давно казалось, что их поженят, но их не поженили, а обоих отдали во служение. Он женился потом, и у него было много детей. Убартум относилась к нему с той нежностью, с которой женщины часто относятся к мужчинам, за которых могли бы выйти замуж, но не вышли. Годы посеребрили их волосы, прорезали морщины на их лицах, усыпали рыжими зернистыми пятнами их руки, и, когда они смотрели друг на друга, то понимали, как сильно они постарели.

— Не страх, – поправил жрец Нергала, – а ужас. Скажи, великая жрица, не страшно ли тебе ночами, что Вавилон падет?

— Даже если и падет, разве он до этого не бывал покорен?

— Нет, Убартум, – отвечал жрец, опустив глаза. – В этот раз все будет по-другому. Так страшно, как никогда не было в мире. Мы были жестоки, а те, кто придет за нами, будут еще более жестоки, чем мы, потому что только силой можно одолеть силу. Когда Адапа, первый из людей, отказался испить горькой воды бессмертия, он обрек всех нас. Когда пришла пора, и он умер – первым из людей, – ветра замолчали и реки остановили свой бег, потому что такого не случалось прежде. Приближается то, чего не случалось прежде, Убартум. То была первая смерть человека, а сейчас к нам движется первая смерть мира.