Книга Вербы Вавилона, страница 47 – Мария Воробьи

Почти без чувств лежала наложница, измученная родами, у стены стоял царевич со сжатыми зубами. Почему такое выпало ему? Почему не братьям?

Царь, спустившись в родильные покои вместе с тремя жрецами трех богов – Мардука, Нергала и Шамаша – склонился над колыбелью.

А девочка в ней спала и не знала, не знала, что повисла над бездной на тоненькой нитке.

— Это дурной знак, – сказал жрец Мардука, верховного бога. – Лучше бы она не рождалась в царской семье.

— Быть может, если вынести ее на солнце и оставить, то вся кожа ее почернеет, и пятно растворится в черноте. А если нет, не заносить ее обратно, и Солнце милосердно убьет ее, – сказал жрец Шамаша, бога солнечного света.

Тогда Навуходоносор повернулся к жрецу Нергала, бога причиненной смерти. И жрец Нергала сказал:

— Я не вижу ее смерти.

— Сегодня? – не выдержал стоявший в углу злосчастный отец, Амель-Мардук. – Ты не видишь ее смерти сегодня?

— Нет, – сказал жрец Нергала, – я вообще не вижу ее смерти. Словно смерть ее забыла родиться вслед за ней. Я не знаю, государь, что это значит. Я никогда не видел такого. Но я остерегся бы, государь, способствовать ее смерти, потому что наши смерти стоят за нашими плечами и дышат нам в затылок, а за ней ничего не стоит.

Тогда великий царь Вавилонский Навуходоносор велел оставить жизнь царевне Инну и растить ее в царском гареме, как остальных своих внучек, племянниц, дочерей.

Сбылось все, что говорил жрец Нергала: нежными касаниями забрали смерти всех присутствовавших при том разговоре. Наложница царевича умерла от родильной горячки. Повитуха умерла от старости. Жрец Мардука умер от яда, положенного в его кубок другим жрецом Мардука. Жрец Шамаша ушел в пустыню, чтобы совершить обряд, и заплутал там, и сгорел под палящими лучами светила. Жреца Нергала убил выпрыгнувший из темноты разбойник. Царь Навуходоносор умер от того, что тяжела ему стала царская власть и захотелось ему покоя. Царь Амель-Мардук умер от руки брата.

А за царевной Инну смерть не шла.

Никто не удивлялся этому, ведь царевна Инну была очень молода.

Умерли все, кто знал, что жрец Нергала не увидел за плечами царевны смерти. Прошло двадцать лет, и царевну собрали и отослали в дар персидскому царевичу, обернув ее в шелк, чтобы подчеркнуть тело, чтобы скрыть лицо – как торговка нужной стороной выкладывает подпорченный фрукт.

Раз осталась царевна Инну вместе с царевичем вдвоем – и три служанки сидели недалеко от них, следили, чтобы все было по закону, по совести.

Так умно говорил персидский царевич – про ход небесных светил, про знаки Зодиака, про судьбу и про то, как строятся стенобитные машины, так внимательно и вежливо, так ждал ее ответов, зная о ее учености, что сердце царевны Инну дрогнуло.

Думала она, что надо открыть лицо сейчас, перед свадьбой, и дать Киру возможность отказаться. Чтобы не позорить его потом, когда он в брачную ночь обнаружит ее пятно. Чтобы он не выволок ее, простоволосую, на потеху всем, не велел отцу сбирать отряды и идти на Вавилон.

Чтобы просто тихо решил ее судьбу.

Судьба, как думала Инну, от этого не менялась: дали бы яд – что тогда, что сейчас.

Но так нравился ей ученый царевич, что она промолчала, будто сковал кто ее язык и руки, и не подняла она покрывало.

И не узнала, что если бы подняла, то царевич бы не оскорбился, но долго молчал бы, а потом сказал: