Книга Дорога в 1000 ли, страница 73 – Станислав Федотов

Благовещенск вообще остался без защиты.

Еленка вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату. Она чувствовала себя жутко усталой, обо всём случившемся на зейских песках даже вспоминать не хотелось. Хотя прорывались в памяти отдельные мгновения ослепительными вспышками, от которых по всему телу пробегал озноб, от остального она мысленно отмахивалась: потом, потом подумаю, душу потешу.

Мать в летней кухне возилась у очага. Дед Кузьма, как всегда, что-то мастерил в завозне. Бабушка Таня, сидя на нижней ступеньке крыльца, лузгала семечки, доставая их из берестяного туеска.

Она первая увидела Еленку и поманила её рукой.

Еленка подошла, присела рядом, взяла горстку семечек из туеса и тоже стала лузгать, сплёвывая шелуху в плетёную из лыка мусорницу возле крыльца.

Бабушка Таня оглядела девку, покачала головой:

— По материной тропке пошла, да с кем пошла-то – с Пашкой-кандыбой!^[26]

— Не кандыба он! – вспыхнула Еленка. Даже вскочила от возмущения. – Чуть прихрамывает, ну и чё?! Хромает – так уже и не человек?!

— Да не в том дело, что кандыбает, – вступил в разговор Кузьма, выглянув из завозни. Всё-то он видит и слышит! – Бузуй он и выпивоха.

У Еленки даже слёзы брызнули:

— Да чё вы с ним ко мне привязались?! Мне до него и дела нет!

— Ну, нет так нет. – Кузьма махнул рукой и опять скрылся под навесом, застучал молотком.

А бабушка Таня потянула Еленку за руку, усадила снова рядом и даже уголком косынки, которую всегда носила на седой голове, вытерла ей слёзы.

— Ты, девонька, головку-то не теряй. Не то войдёшь в положение, а он тя и бросит.

— Он не бросит, – всхлипнула Еленка. – Сказал, никогда меня не обидит.

Бабушка Таня усмехнулась уголками губ:

— А хошь, расскажу, как мы с Гришей на Амуре очутились?

— Ну так вы ж с бабушкой Любой каторжанками были…

— Мы-то каторжанками, а вот Гриша с Кузьмой мастерами были. Гриша со своим тятей – по дереву, а Кузьма – по железу. Гриша с тятей, Степаном его величали, в Сибирь шёл вольным путём, а я на Урале жила, постельницей была на постоялом дворе. Там, на Урале, мы и встренулись. Токо и успели переглянуться. Меня тем же вечером заарестовали, будто бы я человека убила, а я, вот те крест, не убивала, однако ж засудили и – на каторгу, на семь лет! Так Гриша за мной вослед и пошёл, не схотел терять. Одного взгляда ему хватило! Ты представь себе, девонька: меня на каторгу гнали, а любовь за мной вослед шла! А опосля граф Муравьёв указание дал молодых каторжанок за казаков замуж выдавать, вот мы и поженились. Я уж на сносях была, твою мамку носила. И Люба с Кузьмой тож. Она ко мне в больничку рудничную пришла, я там фельдшеру помогала, Кузьму увидала и – всё! Их как заклинило! И Гриша меня в больничке нашёл. Уж какая там ночка была, – бабушка Таня закатила глаза, – вовек не забыть! Это тебе не на зейских песках миловаться.

Еленка вспыхнула ярче мака майского:

— Откуль ты про пески-то знаешь?

— Дак я всё про тебя знаю. То ж мужики не заметят, а нам, бабам, только глаз бросить – и всё ведомо.

Еленка испуганно оглянулась на кухню. Татьяна Михайловна хихикнула:

— Не боись, не скажу, однако Арина и сама глазаста.

И тут, будто к слову, мать вышла на порог кухни:

— Ага, явилась-таки! А чего так скоро? Мы раней полуночи и не ждали.