Книга Бедная родственница, страница 75 – Лина Хост

— Рад, — сказал он, — что мы сошлись во мнениях.

И вот тут, ровно в этот момент, в эту секунду, когда мы с ним так трогательно и взросло сошлись во мнениях, у меня в голове щёлкнуло что-то небольшое, но очень характерное; и я подумала: «А может, и подходит».

Потому что женщины, как ни крути, как их ни воспитывай и в какой век их ни помещай, устроены, в сущности, как кошки: если дверь закрыта, нам совершенно необходимо в неё пройти, а если открыта — мы сядем рядом, посмотрим на неё с подозрением и решим, что туда не пойдём ни за что.

Только что — буквально пять минут назад — я готова была согласиться с дядюшкой, что мистер Грант мне не подходит; но стоило ему самому, своими руками, любезно прикрыть передо мной эту дверь и аккуратно повернуть в замке ключ, как мне немедленно, страстно и до колик захотелось выяснить, что же там, за дверью, такого ужасного, и почему мне, собственно, нельзя.

Что, если он не «просто мальчик», а просто хороший человек, которого мне предлагают, а я нос воротчу?

И что, если Эдвин…

Я не успела додумать. Не успела даже толком сформулировать про себя, что именно «если Эдвин», потому что Эдвин в этот самый момент заговорил снова.

— Элизабет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

Он смотрел не на меня. Лицо у него было странное.

— Я хотел принести вам извинения, — произнёс он, всё ещё глядя в окно. — За слова, сказанные тогда, в кабинете. Вы помните, о чём я.

Я помнила настолько отчётливо, что мне даже не пришлось напрягаться; эти слова — «вы совершенно не привлекаете меня как женщина»

— Это было недостойно, — продолжил он, по-прежнему не оборачиваясь, — и, что хуже того, некрасиво, а некрасивость, в моём представлении, есть худшее из обвинений, которое мужчина может предъявить себе сам. Я прошу у вас прощения; и поверьте, прошу его не из формальной учтивости, а потому, что мне действительно неловко уже не первую неделю.

Первое, что мне захотелось сделать, — это ответить ему его же словами; теми самыми, которые он бросил мне тогда за столом, когда я попыталась извиниться: «Вы сказали ровно то, что думали, и ровно то, что хотели сказать».

Это было бы остроумно, это было бы по-современному, это было бы, чёрт возьми, эффектно — и я почти, почти открыла рот, чтобы это произнести.

Но я уже кое-чему научилась в этом веке.

Я научилась тому, что воспитанный, спокойный, ледяной ответ всегда — всегда, без исключений — повышает женщину в глазах общества сильнее, чем самая блестящая шпилька; что остроумие здесь ценят, но уважают сдержанность; и что женщина, которая в ответ на искреннее извинение не мстит, не язвит и не припоминает, а принимает его просто и с достоинством, — такая женщина становится в глазах того, кто извиняется, выше его самого, даже если он этого ещё не понял.

И поэтому я выпрямилась — ровно настолько, насколько позволял корсет, — и ответила тихо, но отчётливо:

— Я принимаю ваши извинения, дядя. И, если уж на то пошло, я их понимаю — потому что, в конце концов, насильно мил не будешь, и осуждать человека за его вкусы есть, на мой взгляд, дело самое последнее, какое может позволить себе воспитанная женщина.

Я сказала это и осталась смотреть прямо перед собой, как и положено даме, принявшей извинения с достоинством; но краем глаза, я отчётливо уловила, как он медленно повернул голову и посмотрел на меня — и в этом взгляде, на его обычно непроницаемом, обычно безупречно собранном лице, мелькнуло то, чего я никогда там прежде не видела, — настоящая, неподдельная, нескрываемая растерянность.