Книга Бедная родственница, страница 5 – Лина Хост

Хотя, если уж совсем честно, комната оказалась неплоха. Даже, пожалуй, хороша. Чего я никак не ожидала и за что злилась на себя отдельно, потому что благодарность к человеку, который унижает тебя с удобствами, — чувство препоганое.

Комната была большая, залитая мягким предвечерним светом. Три огромных окна выходили в сад, с потолка свисала тяжёлая бронзовая люстра, потемневшая от времени, у стен стояли две широкие кровати, застеленные чистым, чуть пожелтевшим от крахмала бельём, с высокими горками подушек. Между ними приткнулся туалетный столик с фаянсовым тазом для умывания и настоящим целым зеркалом в потемневшей бронзовой раме — не обломком, не жалким осколком, а зеркалом, в котором можно было увидеть себя целиком.

У карниза покачивались сухие лавандовые мешочки, пахло чистой тканью и нагретым деревом, и после спальни Лиззи, где потолок протекал в трёх местах, а по утрам изо рта шёл пар, это была, разумеется, роскошь — одолженная, выданная на время и с условием не забывать об этом.

Я со злостью сдёрнула шляпку, бросила её на кровать, не глядя, и, обернувшись к матушке, которая стояла в дверях и тяжело опиралась на косяк, осторожно взяла её под локоть.

Под пальцами сразу почувствовалось, как дрожат от усталости её мягкие располневшие руки. Я довела её до тахты у окна. Матушка медленно опустилась, с долгим надсадным выдохом устроила больные, отёкшие от дороги ноги на низкой табуретке, откинулась назад и закрыла глаза. Её круглое рыхлое лицо, покрытое красными пятнами от жары, сразу обмякло и постарело ещё на десять лет.

— Ох, Лиззи, — пробормотала она, не открывая глаз, — как я устала ехать. Надо посидеть. Просто посидеть.

Отличная, подумала я, опускаясь на свою кровать, чувствуя как гудят ноги, как ноет отбитый за два дня копчик, как тянет затёкшую поясницу. Совершенно блистательная логика: посидеть после того, как мы двое суток непрерывно сидели в трясущемся деревянном ящике.

Впрочем, спорить не хотелось, потому что и мне, если уж совсем честно, хотелось того же — просто сесть, замереть, не двигаться и наконец осознать, что тряска кончилась, что под ногами теперь пол, а не подпрыгивающее днище кареты. Ладно. Жить можно.

А ещё мне, подумала я, выпрямляя затёкшую спину и слушая, как хрустит каждый позвонок, надо быть осторожнее. Намного осторожнее, чем сегодня на крыльце. То, что я там выдала, — эта моя блистательная, идиотская, непростительная реплика про дядюшку, произнесённая так невинно, будто я и впрямь не узнала собственного родственника, — могло кончиться не конфузом и не неловкой паузой, а настоящей непоправимой катастрофой: после такой уже не поднимают бровь, а зовут врача.

То, что матушка, не моргнув глазом, наградила меня нервическим расстройством и модной истерией, было не позором, а спасением.

Истерия, нервическая слабость, девичья рассеянность — всё это считалось болезнью приличной, дамской, скорее вызывавшей сочувствие, чем страх, и лечилось нюхательными солями, тишиной и прогулками по саду.

Я смутно помнила — обрывками, из документалок, которые в прошлой жизни смотрела на диване под пледом, с кружкой остывающего чая в руках, — как в девятнадцатом веке обходились с теми, кого считали по-настоящему безумными: холодные ванны, смирительные рубашки, закрытые лечебницы с решётками на окнах, откуда люди уже не возвращались, и тихие ухоженные палаты, в которых тихие ухоженные доктора с добрыми глазами делали с людьми такое, после чего лучше было вовсе не возвращаться.